— Доктор Гольбейн…

Сара нахмурилась. Какое отношение имеет к убийствам старый викарий? Помнится, на похоронах Дейви он говорил о зле, поселившемся в Эйвбери. Может быть, старику известна подоплека убийств? Внезапно ее пронзила страшная догадка. Нет. Такое невозможно. Разве он способен…

— Доктор Гольбейн помутился рассудком, — заявил Эдвардс. Он глубоко и облегченно вздохнул» словно нехитрое признание сняло с него тяжкую ношу.

Сара с Фолкнером настороженно переглянулись.

— Боюсь, что мне не совсем понятно ваше сообщение, — сказал Фолкнер.

Эдвардс расправил плечи. С видом человека, сообщающего им горькую, неприкрашенную правду, он сказал:

— Наш бывший возлюбленный викарий сделался… католиком.

— Кем-кем? — не сдержавшись, выпалила Сара. Что за несуразица, что за глупые недомолвки? И все только ради того, чтобы сообщить, что старый священник перешел в иную веру. Но, немного поразмыслив, сообразила, что Эдвардсу это видится несколько иначе. Он был на редкость серьезным молодым человеком, искренне преданным своей вере.

— Католиком, — повторил Эдвардс. Второй раз это признание стоило ему гораздо меньших усилий. И торопливо добавил: — Надеюсь, теперь вам понятно, что приход недопустимо подвергать обыску?

— Ваше преподобие, — начал Фолкнер. — Не могу себе представить, чтобы находки вроде нескольких католических трактатов и Библии стали бы большим потрясением для местных жителей. Сегодня всех волнуют более серьезные вещи.

— Боже милостивый, дело совсем не в этом. Видите ли, это доктор Гольбейн…

Дверь в комнату внезапно распахнулась. Эдвардс осекся на полуслове. Неожиданно его лицо смягчилось. Усталости и подавленности словно и не бывало. Сара обернулась. В дверях стояла Аннелиз. Девушка была очень бледная, но совершенно спокойная. Она была непривычно сдержанно одета. С первого взгляда Аннелиз поняла, что здесь происходит.

Гордо подняв голову, она подошла к Эдвардсу и ободряюще дотронулась до его плеча ладонью. В этом жесте не было ничего из ряда вон выходящего. Зато он ясно свидетельствовал о их дружеских отношениях.

— Привидения — дело рук преподобного Гольбейна, — тихим голосом объяснила Аннелиз. — Ему вздумалось выдворить из Эйвбери моего отца. А гостиницу снова превратить в католический монастырь, как в прежние времена.

— А для того, чтобы устраивать по ночам шум, он воспользовался валявшимися у нас старыми цепями, — добавил Эдвардс. Как только все стало известно и больше нечего было скрывать, он заметно оживился и заявил более откровенно: — Если бы приход обыскали, тотчас же нашли бы цепи. И хотя доктор Гольбейн не в своем уме, он вряд ли заслуживает подобного унижения.

Сара ошарашенно покачала головой. Ничего подобного она не ожидала.

— Вы ничего не выдумываете?

— Как ни прискорбно, все, что я сказал, — правда, — ответил Эдвардс. — Я давно уже заподозрил неладное. Прошлой ночью я засиделся позже обычного. У меня было… — он взглянул на Аннелиз, — у меня был назначено свидание. Как бы то ни было, доктору Гольбейну не было известно, что я не сплю. Я услышал, как он вышел из дому. Учитывая его возраст и то, что он на самом деле был нездоров, меня это встревожило. Я пошел следом за ним.

— Куда? — потребовал отчета Фолкнер.

— На кладбище, за гостиницу, — быстро отозвался Эдвардс. — Когда я понял, что у него на уме, то был вынужден вмешаться и уговорить его вернуться в приход.

— А вы успели после этого на свидание? — спросила Сара. Она спросила бессознательно, без какого-либо намека, но Эдвардс неожиданно смутился и покраснел.

— Нет. К превеликому сожалению, я не мог бросить старого викария, мне пришлось остаться с ним.

— И тем не менее прошлой ночью во двор конюшни пришел кто-то другой. Верно я говорю, Аннелиз? — Фолкнер обратился к девушке. Он сочувственно смотрел на нее. Несмотря на то, что он произносил слова мягко и сдержанно, Аннелиз вздрогнула и испуганно посмотрела на него из-под полуопущенных ресниц. А Фолкнер продолжал как ни в чем не бывало:

— В конюшню пришел молодой человек, идеалист по натуре. Которого в темноте легко можно было принять по ошибке за преподобного Эдвардса.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — сказала Аннелиз еле слышно.

— Неправда, — так же спокойно, не повышая голоса, говорил он, — вы просили помощи у Дейви Хемпера, у мистрис Хаксли. Вы просили помощи также у преподобного Эдвардса. И, осмелюсь предположить, обращались к Бертрану Джонсону. Короче говоря, вы настолько отчаялись, что просили бы любого, кто, по вашему мнению, согласился бы помочь вам. Верно я говорю?

Девушка не просто побледнела. Лицо ее стало землистым, как у мертвеца. Слезы покатились по щекам. Она напоминала животное, попавшееся в ловко расставленную западню.

— Я никогда не хотела… Я клянусь вам… Я даже не догадывалась до тех самых пор, как Дейви… Но и тогда…

— Но и тогда у вас не хватило духу, чтобы выдать властям родного отца. Я верно говорю?

Она подавленно кивнула. На нее было жалко смотреть. Бессознательно Эдвардс обнял ее рукой за плечи. От его прикосновения она вся содрогнулась и отпрянула в сторону.

— Лучше не делайте этого, — предупредил Фолкнер. Сам он даже и не пытался приблизиться к Аннелиз, не только прикоснуться. Он просто смотрел на нее со смешанным чувством гнева и сострадания. Сара поняла, что навсегда запомнит его взгляд.

Она почувствовала в животе боль. И с пронзительной ясностью поняла, что же произошло. Но этому не хотелось верить. Не дай Бог, что ее кошмарная догадка окажется правдой.

— И это он убил цыган? — задал вопрос Фолкнер.

Аннелиз кивнула.

— Но почему?

Аннелиз низко склонила голову. Ей было стыдно и горько говорить об этом. Сбиваясь и всхлипывая, она рассказала им все.

ГЛАВА 44

Солнце уже клонилось к закату, когда возле гостиницы стали собираться деревенские женщины. Фолкнер вошел в зал. Морли, как обычно, был занят своими кружками.

— Чего вы желаете? — задал он привычный вопрос. Голос был хриплым от усталости, глаза нервно бегали по сторонам.

— Правду, — сказал Фолкнер. — По-моему, мне теперь все до конца известно, но я хотел бы еще раз убедиться и выслушать вас.

— Я не понимаю, о чем вы говорите. Если вам хочется пива — пожалуйста. А если нет, не мешайте мне заниматься своими делами. Аннелиз куда-то запропастилась… Как будто ей неизвестно…

— Она в приходе, у священника. Там она и останется, пока мы не доведем дело до конца.

— Какого черта?..

— Цыгане застукали вас, не так ли? — спросил у него Фолкнер почти дружелюбным тоном. — Они частенько шатаются по ночам. Такая уж у них привычка. И они увидели что-то такое, чего им знать не полагалось. Вот почему вы их прикончили.

Он наклонился через стойку. Морли смотрел на него в упор, застыв от испуга и изумления. Он был не в состоянии отвернуться и отвести глаза. Фолкнер продолжал:

— Затем Дейви попытался вас немного пошантажировать, и ему тоже пришлось отправиться вслед за цыганами. Правда, признаюсь честно, мне не совсем понятно, что же случилось с последним. Но у Бертрана было отзывчивое сердце. Он чутьем догадался, что Аннелиз загнана в угол, и пытался помочь ей.

Фолкнер выпрямился. Ему хотелось поскорее покончить с делом.

— Поэтому вы решили заодно разделаться и с ним. Или, может, вам показалось, что это Эдвардс? Когда вы поняли, кто ваша жертва? Когда Бертран повернулся и увидел вас?

Лицо трактирщика исказилось злобной гримасой. Он с силой грохнул кружкой по стойке, так, что в ней осталась вмятина, и бросился к Фолкнеру.

— Господи, да я тебя…

— Что вы меня? — слегка удивился Фолкнер. Он был очень спокоен. Он мгновенно ухватил рукой ворот рубашки Морли и пережал ему горло. Трактирщик беспомощно хватал ртом воздух. Фолкнер крепко прижал его к стойке, ноги Морли задергались, руки бессильно повисли вдоль, тела. Фолкнер угрожающе сказал:

— Я не такой, как другие. Убийства — моя профессия. Уж вам-то было бы необходимо знать об этом.

В ответ послышалось что-то нечленораздельное. Фолкнер усилил хватку и вкрадчиво спросил:

— Ну, как вам это ощущение? Нравится? Вряд ли? Примерно то же самое вы сможете испытать на виселице. Если, конечно, вас к ней приговорят. Скорее всего, вас не повесят. За то, что вы натворили, за все ваши преступления полагается дыба и четвертование. Насколько я наслышан — это гораздо хуже.

Морли побагровел, глаза выкатывались из орбит. Фолкнер чуть-чуть отпустил его и с силой оттолкнул от себя. Морли ударился спиной о стену и принялся жадно хватать ртом воздух.

— Но вы можете поступить иначе, — предложил ему Фолкнер. — Дайте Аннелиз возможность жить, как ей хочется, обеспечьте ее и можете спокойно уходить со сцены. И тогда, Морли, можете считать, что Господь вас простил.

Он повернулся к двери. Ему хотелось уйти, ему было тошно смотреть и дышать одним воздухом с этим омерзительным созданием. У дверей он остановился, обернулся и предупредил:

— Советую вам сделать правильный выбор.

Женщины стояли возле гостиницы и молча смотрели, как Фолкнер уходит. Когда он вышел на дорогу, они медленно, но неумолимо двинулись к дверям.

Фолкнер вернулся в дом Сары. Там его ждали сэр Исаак и Криспин. Они сидели в утренней зале подавленные и растерянные. Сэр Исаак задал один-единственный вопрос:

— Когда вы его заподозрили впервые?

— Когда Сара ночью пришла в гостиницу, — ответил Фолкнер. Злость и отвращение уже покинули его. Но во всех его движениях и жестах ощущалась глубокая скорбь. — Морли примчался в комнату Криспина, как только услышал шум. На нем была ночная рубашка. Что, впрочем, вполне понятно. Ведь ему полагалось спать. Но он забыл снять башмаки. Когда же окончательно выяснилось, что Джастин Ходдинуорт все еще в Лондоне, а Эдвардс совершенно не подходит на роль подозреваемого, мне неожиданно вспомнилась эта деталь.