Руперт трусил впереди, от радости виляя хвостом. Сара неторопливо шла за ним. Сбоку от дороги, полностью скрытая от взглядов прохожих, спускалась к ручью поросшая мхом лощина. Сара с детства любила этот укромный уголок, место уединения от остального мира. Замкнутый мирок давал ей поддержку и успокоение, когда становились почти невыносимыми странные воспоминания, терзавшие по ночам ее сознание. Тропинка побежала под уклон, солнечный свет стал не таким резким, звуки заметно приглушеннее. Сара вступала в свой сокровенный мир, уютно расположенный между покатыми склонами, поросшими пышными ивами и разросшимся старым терновником. По дну лощины бежал ручей, извиваясь между замшелыми камнями, корягами и корнями ив. Здесь, у ручья, росли самые нежнейшие цветы — арум, с пестрыми крапчатыми листьями и прозрачными шарами фиолетовых и пурпурных цветов, бледные, поникшие орхидеи и, словно покрытые лаком, голубые гиацинты. Тут и там из мха тянулись к небу пучки ярких примул и купальниц.

Сара ступала легко, едва касаясь ногами земли, словно боялась нарушить умиротворение, которым всегда дышала лощина. Руперт тихонько пофыркивал, но и он заметно присмирел, подошел к ней и нежно лизнул руку, хотя Сара и не подзывала его.

Они остановились на берегу ручья. Громадный пес улегся рядом, положив тяжелую голову на скрещенные передние лапы, однако не уснул. Он никогда не спал в лощине. Ни разу не поддался соблазну погонять небольших коричневых зайцев или, обитавших в терновнике, трудяг-куропаток. Он не спускал с хозяйки глаз. Казалось, обособленность крохотного мирка действовала на него усмиряюще и слегка настораживала.

Сара глубоко вздохнула. Воздух был напоен ароматом цветов и молодой зелени. Этот запах был знаком и привычен. Он иногда ощущался в сновидениях. Шелковистая прохлада лощины нежно обволакивала и ласкала. Какое-то время женщина сидела неподвижно, ни о чем не думая, погрузившись в спокойное созерцание окружающего, отстранившись от суетности бытия.

Но состояние умиротворенности было шатким, она хорошо это знала. В глубине души, вот уже несколько дней, таилась тревога. Она была едва ощутима. Но Сара понимала, что если отмахнется, постарается не замечать ее, она все равно будет наплывать со всех сторон. Как ни отмахивайся, иного выбора нет. Неотвратимость воспоминаний и безумия снова маячила перед ней.

Сара достала из кармана дневник — небольшую книжечку в кожаном переплете. Часть страниц уже исписана мелким бисерным почерком. Часть отдана рисункам. Несколько листков еще чисты. Вскоре и они будут заполнены либо рисунками, либо воспоминаниями. Тогда книжечка, как и ее предшественницы, отправится в глубокий деревянный сундук, который Сара хранит у себя в спальне. И ключ от него не доверяет никому. В течение нескольких недель она не напишет ни строчки, не сделает ни единого наброска.

Потом потребность записывать и рисовать снова станет невыносимой. Тогда она достанет из своего давнего запаса новую чистую книжку и все начнет заново. Она дала себе слово, что никогда никто не увидит и не прочитает ни один из ее дневников. Случись такое, ее тайное помешательство перестанет быть секретом для окружающих. Она лишь изредка дозволяла себе перелистывать и перечитывать заполненные книжки. И каждый раз, когда она занималась этим, колдовская притягательность и ужас, даже не ужас, а какая-то — призрачная жуть, не давали ей покоя еще несколько дней.

Казалось, ей было предопределено судьбой вести эти дневники, а затем прятать от посторонних взглядов, так и не уразумев, что они означают и почему именно ей выпало стать их сочинительницей.

Сосредоточившись, она начала быстрыми и точными движениями делать на чистом листке наброски образов, возникавших, пожалуй, не столько в ее сознании, сколько в глубине души. На этот раз, слава Богу, картинка получилась довольно безобидной. Белые коровы с длинными кривыми рогами жадно припали к ручью. Рядом с ними стоял ребенок. Легкая улыбка слегка приподняла уголки губ. Ребенок походил на мальчика, которого она встретила на мосту. Казалось, дитя смотрит прямо на нее. Но тот мальчик был сыном местного колесника. И трава, которую он нес в мешке, предназначалась на корм обыкновенным джерсейским буренкам, рыжим и короткорогим. Они были дальними родственницами круторогих белых коров, которые пришли к водопою на ее рисунке. К тому же ребенок был девочкой, одетой в грубо сотканную безрукавную тунику, доходившую ей до колен. Девчушка была босиком. Волосы она заплела в косы и украсила цветами. Эти цветы она собрала сама, пока гнала коров к ручью. День, по всей видимости, был теплым, солнечные лучи струились сквозь пышную летнюю листву. Нет, это была не весна, как в этом мире, где сейчас находилась Сара, а самый разгар лета, когда вся земля предается буйству жизни и клан выходит с песнями на поля. Люди работают каменными мотыгами и деревянными копалками. Женщины гордо вышагивают, неся на головах полные камышовые корзины. Девочка была весела и беззаботна. Наконец-то прорезались и перестали болеть новые зубы. Она была сыта и оттого — спокойна. Скорее всего, так будет еще какое-то время, ведь урожай обещает быть хорошим. Сегодня утром мать брала ее с собой в святилище и даже разрешила помочь совершить жертвоприношение. Совсем скоро, когда в ее теле тоже проснется женщина, ее начнут обучать тайным ритуалам. Скорее всего, в этот день у нее больше не останется неразрешимых вопросов.

Счастливое дитя улыбалось Саре с рисунка. Веселые огоньки сверкали в глазах. Но было здесь и нечто иное, какая-то задумчивая робость. Словно девочка просит у Сары прощения, понимая ее терзания и всей душой желая, чтобы все складывалось по-другому.

Помешательство. Безумие.

Сара уронила уголь и резко захлопнула дневник. Пальцы вздрагивали. Эта девочка была слишком живой для рисунка. Сара помнила каждую черточку лица, каждую прядку волос. Ей был знаком этот наклон головы, когда девочка чему-то удивлялась или недоумевала. Она воочию видела проворные и ловкие движения гибкого тела, покрытого бронзовым загаром, когда девочка бесстрашно мчалась вперед, подняв руки, смеясь и радуясь тому, что может, просто-напросто, наслаждаться жизнью.

Сара рисовала девчушку бесчисленное количество раз, в самых разных настроениях. И знала, что будет снова и снова рисовать ее. Вот она сидит задумчиво у очага, неподвижным взглядом уставившись на огонь. Вот стоит, гордо выпрямившись перед камнями, воздев к небу руки, вымаливает у земли щедрые дары.

Более того, Сара хорошо знала, что ждет девочку впереди, какая судьба ей уготована. Девочка станет жрицей.

Безумие.

Руперт поднял голову и озабоченно посмотрел на хозяйку. Она что-то невнятно пробормотала, успокаивая собаку. В горле у нее пересохло, сильно хотелось пить.

Сара поднялась и подошла к ручью. Опустилась на колени, зачерпнула полную пригоршню воды, стала жадно пить. Вода была холодной и чистой. Она плеснула немного себе на лицо. Вода просачивалась сквозь пальцы, капли со звоном разбивали гладкую поверхность ручейка. Ей стало немного лучше. Она присела на корточки и взглянула на другую сторону лощины. Под сумрачной сенью деревьев быстро мелькнула тень. Сара вздрогнула, дыхание у нее участилось. Солнечные лучи обрушивались сквозь ветви и напоминали колонны какого-то неземного храма. Снова мелькнула тень, уже несколько ближе и, наконец, приняла очертания человека.

Очень высокого мужчины, вернее, рослого и широкоплечего, с черными волосами и резкими чертами лица. Он был одет в скромный суконный костюм с небольшим белым кружевным воротником. Он повернулся и заметил Сару. В какой-то миг ей показалось, будто он знаком ей. Он был похож на…

Но это впечатление тотчас же рассеялось, словно его не было вовсе. Он был чужак, причем не только здесь, в Эйвбери, но и в других знакомых ей местах. Зачем он проник сюда, нарушив столь драгоценное для нее уединение?

Однако, когда она поднялась, отряхивая с пальцев холодную родниковую воду и слегка перепачкав глиной подол платья, то почти не испытывала никакого возмущения или недовольства. Наоборот, где-то в глубине души слабо шевельнулась радость.

По ту сторону ее сновидений и воспоминаний, загорелая девчушка ободряюще улыбнулась ей.

ГЛАВА 4

В какое-то мгновение в воздухе почувствовался странный запах, не имевший ничего общего с ароматами жирной земли и набухших почек. Это был неясный, щекочущий ноздри запах, какой ему случилось ощутить лишь однажды. Это случилось на давнем поле брани. В нескольких ярдах от того места, где он стоял, ударом молнии надвое раскололо старый дуб. Тогда Фолкнер уловил этот тревожащий запах, словно нежданно ожили вокруг него некие древние силы. Запах тотчас же улетучился. Можно было счесть его простым наваждением. Но еще долго не покидала уверенность в том, что запах был наяву. И от этой призрачной жутковатости на затылке стягивалась кожа и волосы поднимались дыбом. Здесь было что-то не так. В тихой и мшистой лощине, которая дышала невинностью и умиротворением, все, что представало взору, казалось обманчивым.

И потом эта женщина. Откуда она появилась? Он полагал, что будет здесь в полном одиночестве. Ему показалось, что он заблудился, свернул не на ту тропинку. Она неожиданно выросла перед ним возле ручья, вопросительно глядя широко распахнутыми глазами. Она показалась ему дриадой. Рядом с ней замер волк. Потом он разглядел. Это просто огромная собака с оскаленной пастью.

— Добрый день, — сказал Фолкнер как можно учтивее. Она, по всей видимости, могла испугаться. Она замерла в напряженной позе на берегу ручья. Он напомнил себе, что это всего лишь женщина, а не… нечто, как ему показалось, мелькнувшее перед ним в тот момент, когда воздух призрачно задрожал вокруг, переливаясь и струясь.

— Добрый день, — голос прозвучал мягко и сдержанно. Он мог принадлежать только благовоспитанной леди. Хотя ему послышались нотки неуверенности. Но в данных обстоятельствах это было уместно и оправданно.