Все понятно, это по-прежнему сон, но до чего ж приятный! Я смотрел на девочку, не веря своим глазам, боясь пошевелиться, чтобы не проснуться, не развеять видение. Со времени нашего прощания она мне ни разу не приснилась, и вот…

— Наконец-то ты изволил навестить меня хотя бы во сне, Перчик. Странное, впрочем, сновидение: сам-то ты дрыхнешь. Насилу добудилась.

Ее низкий воркующий голос ласкал слух, доставляя почти телесное наслаждение. Вечность бы лежал, глядел на нее и слушал, а она бы говорила, говорила…

— Так и будешь молчать? — (Ну что за настырная греза?) — Может, это и не ты вовсе?

— Кто же еще, Линочка? Конечно, я. — Сел, окончательно придя в себя. Малинка недовольно сощурилась от упавших на лицо солнечных лучей, быстро передвинулась и устроилась головой на моем голом бедре, глядя снизу вверх серыми глазищами. Так она выглядела ничуть не хуже. — Кстати, это ты мне снишься.

— И с кем ты сейчас спишь? — спорить не стала, задала вопрос по существу.

— С Корнем. Тьфу, не в этом смысле! — уж слишком ехидная улыбка показалась на губах сладенькой. — Один я сплю, просто твоя мечта храпит под тем же кустом, — набрался храбрости и осторожно провел рукой по малинкиным волосам.

— Моя мечта за два года не потеряла привлекательности? — лукаво усмехнулась девочка.

Два года! Я провел на галере целых два года! Хозяйка Небесная, я надеялся вернуться в Прибрежный самое большее через год, хотя бы на время, чтобы моя радость не позабыла, как нам хорошо вместе. Да за такой срок Малинка уж точно кого-нибудь нашла, с ее-то любовью к плотским утехам! Белокостного, ровню. Может, и мужа выбрать успела…

— Нет, Корешок твой еще лучше стал, — буркнул я и, дабы не сворачивать с внезапно ставшего привлекательным курса на ссору, спросил: — А сама-то с кем ночь коротаешь?

— О, с юным красавцем королевских кровей, — хихикнула девчонка. — Он ни за что не хотел отпускать меня, чуть ли не плакал, — лицо ее при этих словах стало необычно мягким. Я никогда не видел у Малинки подобного выражения, даже не думал, что она может становиться такой… — Хозяйка Небесная, Перчик! — сладенькая быстро села и обняла меня. — Ты все такой же глупый! Я осталась на ночь у племянника. Его мать скоро выйдет замуж за одного из дядиных сыновей, а ложе делят они уже сейчас. Малыш не привык быть один и нянюшек не жалует. Приходится мне сидеть с ним по вечерам, иной раз я так и засыпаю рядом — он такой уютный…

— Шутница…

— Я по-сумасшедшему рада тебя видеть, пусть хоть во сне, вот и болтаю глупости, — прошептала, так знакомо утыкаясь мне в шею. — Почему ты не снился мне раньше, вреднюга-айр?

— Не знаю. И не понимаю, почему приснился сейчас, — увидел, как меняется ее мордашка, и поспешил добавить: — Я тоже страшно рад такому… ощутимому… сну, — плюнул на все свои страхи, покрепче стиснул мою девочку в объятиях и приник к ее устам, как немногим раньше припадал к бурливым струям ручья. Ощутил то же самое — жизнь и разрывающую грудь радость, на сей раз еще более острую: ведь ручей не целовал меня в ответ, а земля не пыталась прижаться сильнее.

Я чуть отстранился, ощутив жгучую потребность рассмотреть Малинку. Сколько раз на галере вспоминал ее, рисовал перед мысленным взором, а теперь могу безо всяких усилий переводить взгляд с глаз на губы, с лица на грудь, и совсем не нужно напрягать память или воображение. К моему удивлению, я увидел вовсе не тот облик, что остался в памяти. Девочка повзрослела. На осунувшемся, чересчур бледном лице поселилось жесткое властное выражение, раньше мелькавшее лишь изредка, под глазами залегли тени. Малинка похудела, об этом говорили не только глаза, но и руки, обнимавшие ее. Но мой любимый носик оставался таким же задорным, а обосновавшиеся на нем веснушки — яркими. Значит, она послушалась меня и не стала их прятать…

— А ты изменился, — с удивлением озвучила мои мысли девочка, в свою очередь разглядывая меня. — Возмужал, вон, даже плечи раздались, и руки стали мускулистыми. Ты, конечно, и раньше не был слабаком, — спохватилась она, я лишь усмехнулся, вспомнив ее прежние нелестные отзывы о моей внешности, — но теперь это сразу в глаза бросается. — С удовольствием провела ладонью по моей руке, от плеча до запястья. — Хозяйка Небесная, ну и мозоли! — принялась ощупывать ладонь. — Не похоже, что от меча. Чем же ты занимался? Загорел дочерна…

— Мозоли от весла. Я был рабом на галере. Как теперь выяснилось — два года. Времени на загар хватило. — Малинка шире распахнула глаза и не находила, что сказать. Может, теперь, наконец, я стал ей противен? — Это не сон, Линочка. Или не обычный сон. Ты тоже не такая, какой осталась в памяти. Может, поэтому я тебе и не снился. Что за радость созерцать, ощущать и обонять немытого галерного раба с исполосованной спиной?

— Но теперь ты свободен? Ты вообще жив?! — она с лихорадочным беспокойством принялась тормошить меня, ощупывать, осматривать. — Спина у тебя совершенно целая…

— Жив-жив и свободен, не волнуйся, — ухмыльнулся я, успокоенный (все-таки не опротивел!) — Спина, да, целая, но это отдельная история, как и мое освобождение. Я как-нибудь расскажу, а пока, раз уж нам повезло встретиться в столь осязаемом сне… — глянул с ехидцей, — поможешь проверить, в порядке ли самое главное?

— Неужто вы с Корнем еще не проверили? — мерзавочка не упустила возможности сказать двусмысленность, но я быстро закрыл рот сладенькой поцелуем, одновременно разрывая на ее спине рубашку…

* * *

Я хорошо помнил, что заснул в степи, вымотанный и счастливый, крепко прижимая к себе Малинку, а проснулся рядом с Корнем (хорошо, не в обнимку) неподалеку от знакомого ручья. Айр уже успел сходить на пляж и теперь сидел, задумчиво высасывая одно за другим черепашьи яйца.

— Ну как, набрался сил? — спросил, заметив, что я сажусь и потягиваюсь.

— Угу.

— А чего это ты такой довольный? Будто ночь с бабой провел.

— А чего ты такой мрачный? Будто мы все еще на галере.

Может, это и глупо, но я полностью и безоговорочно уверовал в свой сон. Поверил, что виделся с настоящей Малинкой, что она не забыла меня, скучала и была рада свиданию. Внутреннюю убежденность поддерживало место встречи — все та же степь, куда меня закидывало во время и сразу после освобождения, да еще ощущение сытой истомы во всем теле, хорошо знакомое по прежней веселой жизни, когда я частенько просыпался в постели очередной красотки после с приятностью проведенной ночи. Вон, и Корень заметил. Я запустил пальцы во взлохмаченные волосы, пытаясь пригладить их, и нащупал какой-то стебелек. Вытащил, пригляделся — подвявшая веточка тимьяна. Заоглядывался в поисках травки (почему-то вспыхнула потребность найти хоть небольшую куртинку), но увидел лишь вчерашнее высохшее на корню сено. Неужто притащил из сна крохотный кусочек степи?

— Ну что, уже успел завшиветь? — айр с интересом наблюдал, как я выуживаю что-то из волос.

Я оставил его ворчание без внимания, засунул стебелек за ухо, не желая расставаться с памятью о первой ночи на свободе, пересел поближе к Корню, и, прихватив из принесенной им кучки (уже изрядно поуменьшившейся, судя по разбросанным кругом скорлупкам) пару яиц, занялся завтраком.

— Да у тебя, никак, засос! — айр ткнул меня пальцем в ключицу. Это что ж получается: у их… нашего племени нюх на такие вещи? Как он сумел разглядеть след страстного малинкиного поцелуя на вычерненной солнцем коже? — Ну-ка рассказывай, штукарь!

— Выдать секреты творящих непосвященному?! — как не отомстить скрытному Корешку, раз случай представился?

— Не знаешь ты никаких секретов! Здесь где-то поблизости люди живут? С кем ты ночью был?

— Ревнуешь? Мы ж вроде договорились, что просто друзья.

Айр зарычал и швырнул очередное яйцо на землю, где оно и растеклось неприглядной кляксой. Мне было смешно, хотя где-то в глубине души заворочалась совесть. Корень — хороший друг, да и в рабство попал отчасти из-за меня. С другой стороны, если б он не упрямился, а сразу отвел к своему народу, весло ворочать нам бы не пришлось. Он, видите ли, не может доверять жулику… Но если б нас не продали на галеру, я вряд ли открыл свой дар.

Пока я предавался пустым размышлениям, Корень встал и, видно, чтобы не поддаваться соблазну набить приятелю морду за глупые шутки, быстро пошел к морю. Я вскочил и двинулся следом, наслаждаясь вернувшимися силами.

— Я был ночью с Малинкой, не здесь, в другом месте. Там стоял день, и светило солнце. Поначалу мы оба думали, это сон, а потом засомневались. Вот, гляди, нашел в волосах, — сунул айру под нос тимьян. — У места нашей с тобой ночевки эта трава не растет, я проверил.

Корень остановился, взял веточку, повертел в пальцах, принюхался и положил в мою протянутую ладонь.

— Лапуля тебя все еще помнит? — Я кивнул. Возможность встречи с девицей во сне Корешка определенно не удивила. Верно, творящие вполне на это способны. — Обрадовалась? — Полюбовавшись на выражение моего лица (подозреваю, блаженно-глупое), айр хмыкнул. — Вот теперь я тебе завидую, причем страшно. Мало того, что ты уже исхитрился переспать с бабой после… Она не сказала, сколько времени тебя не видела?

— Сказала. Два года.

— После… — Корень длинно и грязно выругался, — двухлетнего воздержания. Ты к тому же переспал с той, кому небезразличен, и теперь будешь проделывать это каждую ночь!

— Да может, я ее еще два года не увижу!

— Не-е-ет, Перчик. Что б ты там не позабыл, выполнять самые насущные желания у тебя получается, пусть и с проволочкой. А о Малинке своей ты твердишь с того самого дня, как мы встретились во второй раз. Нашли лазейку друг к другу — больше не позабудете.

— Твои б слова Небесной Хозяйке в уши, — буркнул я, боясь даже надеяться на дальнейшее везение. — Если так и получится, радуйся, Корешок! Все встречные красотки достанутся тебе.