Кристиан направился в восточное крыло. Венеция еще не проникла туда, уверенная, что он будет недоволен ее вторжением. Но иногда нужно проявить настойчивость и атаковать противника в его логове.

Однако, то ли из-за трусости, то ли из-за любопытства, слишком долго сдерживаемого, Венеция не последовала за ним в кабинет, а вместо этого распахнула дверь его частного музея и зажгла свет.

Она потрясенно ахнула. Кажется, она переоценила парк. Вот где самое прекрасное место в поместье.

Это было просторное помещение пятидесяти футов в длину и тридцати в ширину с тянувшимися вдоль стен витринами. С потолка свисал скелет орла Хааста[12] с расправленными, как в полете, крыльями. Посередине располагалась экспозиция бивней: огромная пара окаменевших бивней, принадлежавших мамонту, еще одна, намного меньше, вероятно, карликового слона, стегодона, и длинный прямой бивень, вдвое длиннее ее роста, некогда служивший славой и гордостью самца нарвала.

— Что вы здесь делаете?

Венеция оглянулась. В дверях стоял Кристиан. Вскочив с постели, она ограничилась тем, что накинула поверх ночной рубашки пеньюар. Кристиан был одет более формально: в рубашку и брюки. Но воротник рубашки был расстегнут, и Венеция подавила острое желание лизнуть его шею.

Кристиан нахмурился.

— Я задал вам вопрос.

— Разве не очевидно? Любуюсь вашими окаменелостями. А что вы здесь делаете?

— Увидел свет и пришел поверить. Оказывается, это вы.

Он сделал движение, явно собираясь уйти.

Венеция набрала в грудь воздуха.

— Постойте. Я хочу знать, что именно сказал вам мистер Таунсенд.

Кристиан окинул ее взглядом, не жадным, а жестким и непроницаемым.

— Он сказал: «Ваше желание еще может исполниться, ваша светлость. Но подумайте дважды. Если не хотите кончить, как я».

«Ваше желание еще может исполниться», — повторила она про себя.

— Значит, он узнал вас? Однажды он обронил фразу об игроке из команды Харроу, который якобы увлекся мной.

Губы Кристиана сжались.

— Да, он узнал меня. Он покончил с собой?

После стольких лет этот вопрос по-прежнему заставлял ее желудок сжиматься.

— Да, выпил раствор хлорала[13]. Он сказал мне, что едет к другу в Шотландию поохотиться, а сам отправился в Лондон. Через три дня, когда агент, который сдал нам дом на время сезона, пришел с проверкой, он обнаружил мистера Таунсенда в хозяйской спальне, полностью одетого и мертвого.

— Откуда вы знаете, что это был хлорал?

— Агент нашел пузырек рядом с его рукой. Он спрятал его от полиции — не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, что в доме произошло самоубийство, — но позже отдал его мне.

— Разве расследования не было?

— Фиц смог свести его к формальному. Он убедил полицейских, что мистер Таунсенд умер от кровоизлияния в мозг и что, чувствуя недомогание, он вернулся домой и прилег отдохнуть.

Лицо Кристиана оставалось бесстрастным. Возможно, его мысли вернулись к их разговору на «Родезии», касавшемуся ее неудачного брака с Тони.

— Как вы узнали о случившемся?

— Из визита представителя Скотленд-Ярда в наш дом в Кенте. И пока со мной разговаривал полицейский инспектор, явились новые владельцы дома, чтобы предъявить на него права. Тогда я и узнала, что дом продан.

Она была ошеломлена неожиданным выселением, угрозой расследования и, более всего, мстительностью Тони. Хелена даже считала, что он специально совершил самоубийство таким способом, чтобы возбудить интерес полиции и сделать ситуацию чудовищной, насколько это возможно.

— Почему он это сделал?

Венеция не уловила в его голосе сочувствия, но презрения тоже не было.

— Потому что считал, что я превратила его из заметной фигуры в пустое место. Он женился на мне, чтобы иметь украшение, которое привлекало бы к нему еще больше внимания. Но это украшение похитило весь свет рампы, которого он жаждал, и оставило его ни с чем. Конечно, это кажется бессмыслицей. Мне самой с трудом верится, что взрослый мужчина мог испытывать к своей жене неприязнь по такой причине. Но внимание, которое я привлекала, приводило его в бешенство. Он хотел, чтобы все взгляды были обращены на него. Ради этого он решил стать фантастически успешным инвестором, чтобы друзья и знакомые смотрели на него с завистью и восхищением, забыв о его жене. А пока этого не случилось, он тешил свое самолюбие в обществе других женщин.

— Таких, как горничная, которую он наградил ребенком?

— Бедная мисс Мэн. Но горничных было недостаточно, чтобы удовлетворить его тщеславие. Он нуждался в поклонении светских дам. А светским дамам, чтобы они оценили по достоинству своего кавалера, требовались такие вещи, как драгоценности.

На лице Кристиана промелькнуло какое-то чувство, но в следующее мгновение оно снова стало непроницаемым.

— Когда его вложения, одно за другим, оказались неудачными, он ничего мне не сказал, предпочитая держать в неведении. Я даже не подозревала, что он погряз в долгах. Я лишь заметила, что сумма, выделяемая мне на ведение хозяйства, уменьшается, и объяснила это его скупостью.

Не слишком приятное признание, зато правдивое.

— Очевидно, он верил, что разбогатеет за счет одного из этих вложений. Они все прогорели. Это привело бы в ужас любого, но для него… сам факт, что он больше не любимец фортуны, что он может лишиться ее милостей, как любой другой смертный, что он не в силах остановить погружение в нищету и безвестность… Должно быть, он уже был в аду.

Она никогда не излагала все факты полностью. Пожалуй, ей давно следовало это сделать. Тогда она намного раньше поняла бы, что человек, которого Тони проклинал с самого начала, был он сам.

И только он.


Она вздохнула. От горечи или облегчения — Кристиан не знал. Но он сожалел, что Таунсенд умер и он не может врезать ему по физиономии и сломать несколько ребер.

Венеция крутила в пальцах кончик своего пояса, ожидая, пока Кристиан что-нибудь скажет. Или просто ожидая, когда он уйдет, чтобы вернуться к окаменелостям. Под его пристальным взглядом она затянула пояс, скорее инстинктивно, чем сознательно.

Ее фигура не изменилась. Затянутый пояс свидетельствовал, что талия осталась такой же стройной, как на «Родезии». Кристиан никогда бы не догадался, что она носит новую жизнь.

Он давно не был в детской. Возможно, там еще сохранились книги и игрушки. И конечно, все поместье являлось огромной детской площадкой.

— Когда родится ребенок?

Глаза Венеции приняли настороженное выражение.

— В начале следующего года.

Кристиан кивнул.

— Будь на вашем месте, я бы не спешила говорить с адвокатами, — сказала Венеция.

Он даже не думал говорить с адвокатами.

— Да?

— Даже они сочтут вас монстром, если вы затеете бракоразводный процесс сразу после родов.

— И сколько мне, по-вашему, ждать?

— Долго. Я знаю, что означает развод. Женщина ничего не получает. И я не намерена расставаться со своим ребенком.

— То есть вы намерены оспорить развод?

— Я истрачу на это все. До своего последнего гроша. А потом одолжу деньги у Фица и Милли.

— То есть мы будем женаты до конца наших дней?

— Чем скорее вы смиритесь с этой мыслью, тем будет лучше для всех. — Его предки оценили бы ее надменный тон. Достойная жена для де Монфора. — А теперь прошу меня извинить. Мне следует больше отдыхать.

Он проводил ее взглядом. Глупая. Неужели она не понимает, что он смирился с этим, как только сказал «да»?

Глава 18

Кристиан провел беспокойную ночь. Не то чтобы у него были какие-то другие ночи, с тех пор как Венеция сошла с «Родезии». Но после вчерашнего столкновения в домашнем музее, он мог только корчиться от стыда, думая, насколько был неправ. Что она должна была чувствовать, зная, что ее характер так беспечно искажают и порочат без всяких на то оснований?

Утром Кристиан зашел в столовую. Обычно он завтракал у себя в кабинете, но ему было известно, что Венеция завтракает в столовой, со свежими газетами и выпуском «Натуралиста» под рукой.

Жены там не оказалось.

— Миледи отправилась на прогулку, — сообщил Ричардс.

— Куда? — Алджернон-Хаус окружал огромный парк, и она могла находиться, где угодно.

— Она не сказала, сэр. Предупредила только, чтобы мы не ожидали ее до ленча.

— Когда она ушла?

— Около двух часов назад.

На часах было около девяти. Если она не вернется до ленча, ее отсутствие продлится добрых шесть часов.

— И вы допустили, чтобы леди в ее…

Спохватившись, Кристиан замолк. Кроме него, никто в доме не знал о ее положении.

— Пришлите ко мне Джеральда. Скажите, пусть поторопится.

Вскоре явился слегка запыхавшийся Джеральд, в ведении которого находилась прилегающая к дому территория.

— Ваша светлость?

— Герцогиня расспрашивала тебя о карьере?

— Да, сэр, расспрашивала.

— Когда?

— Вчера, сэр.

— Она интересовалась, как туда добраться?

— Да, сэр. Я нарисовал ей карту. Она также интересовалась приспособлениями для раскопок, и я рассказал ей о сарае с инструментами.

— Разве сарай не заперт?

— Она попросила у меня ключ, сэр, и я дал его.

Спустя десять минут Кристиан галопом мчался к карьеру.

Заброшенный карьер представлял собой глубокую выемку в земле, с обрывистыми краями и наклонной насыпью, ведущей вниз. Чтобы добраться до начала спуска, Кристиан направил своего жеребца на небольшую возвышенность. От вида, который открылся с вершины, у Кристиана перехватило дыхание.

Посередине земляной насыпи, которую он соорудил несколько лет назад, чтобы облегчить доступ к более высоким уровням обрыва, стояла его баронесса, вплоть до вуали, придававшей ей такую загадочность. Она стояла спиной к Кристиану, старательно долбя слой осадочной породы, относившейся, предположительно, к триасовому периоду. Отложив молоток и резец, она взяла щетку и смела щебень с желтоватого предмета, торчавшего из стены карьера. Все это время она насвистывала арию из «Риголетто», бодро и очень точно, пока не добралась до особенно высокой ноты, где ей не хватило воздуха. Свист оборвался, и Кристиан услышал, как она хихикнула.