И это не все.

К январю было уже бессмысленно прятаться от факта — она беременна. И эта беременность, она знала, тоже была результатом той ночи. Аборт в больнице делать отказались: во-первых, велик срок, во-вторых — хрупкий организм, последствия могут быть роковыми.

Однако, когда Оля вышла от врача после окончательного приговора, она ощутила странное спокойствие, даже умиротворение. Такое чувство не посещало ее уже много дней. Будет ребенок! И в конце концов, даже если его зачатие так страшно и нежеланно — он все равно будет. Может быть, в этом ребенке — ее спасение? За короткое время она потеряла все, что имела: родителей, семью, любимого, уверенность в спокойном и счастливом будущем… Так, может быть, с этим ребенком она снова обретет пусть не все, но хоть какую-то часть потерянного?

14

Ольга Васильевна сидела, бессильно опустив руки и глядя прямо перед собой, словно все события того времени проходили перед ее глазами. На Магницкого она больше не смотрела.

Валентин Петрович весь как-то сгорбился, будто его придавило это неожиданное известие.

— Как же это, Оленька? Как это…

— Вот так. — Ольга Васильевна вздохнула. — А потом родилась Лена. Мы жили втроем: я, она и тетя Паша. Тетя Паша, кстати, тоже думала, что Лена твоя дочь. Я ее не разубеждала. А еще потом… Тетя Паша умерла, когда Леночке было два с половиной. А через полгода я познакомилась с Гришей, и это были самые счастливые пять лет моей жизни. У нас была замечательная семья. Но, видно, мне не суждено долго быть счастливой.

Почему-то всем хорошим людям бывает отпущено так мало жизненного срока… У Гриши обнаружили рак, он сгорел в полгода. И мы с Леной остались опять вдвоем. И я уж думала, что все плохое с нами уже случилось…

Она снова не удержалась и всхлипнула. Он притянул ее к себе, обнял за плечи:

— Оля, Оленька, бедная моя… Ну ничего, успокойся, вместе что-нибудь придумаем.

Она судорожно вздохнула:

— И теперь вот — это… Они говорят — необходима операция, иначе… Если Лена… Если с Леной… Я не переживу этого. Не переживу…

15

В палате было полно цветов. Бордовые розы от Славика, розовые и красные пионы от Магницкого. На подоконнике стоял изящный букет из белых и желтых лилий, который принес Игорь. Стоило Лене открыть глаза, и взгляд падал на этот букет.

Лена вздохнула. Неужели надо было свалиться от сердечного приступа и попасть в больницу, чтобы все уладилось? Вчера ей наконец-то разрешили посещения. До этого целую неделю к ней вообще никого не пускали, даже маму, спешно вызванную из Италии. Зря не пускали: подумаешь, сердечный приступ! Саму Лену это не удивило: сердце у нее побаливало давно, но она не придавала этому значения. Приступ… Того, что ей пришлось пережить, с лихвой хватило бы, чтобы вызвать инфаркт вместе с инсультом!

Вчера утром у нее состоялся разговор со Славиком. Он пришел, робкий и потерянный, совсем не похожий на грозного обманутого мужа. Долго топтался на пороге, не решаясь войти. Лена тоже чувствовала себя неловко, но в отличие от Славика к этому разговору готовилась давно и знала, что сказать. Она триста раз проигрывала в уме слова, которые должны убедить его, что иначе она просто не могла поступить.

Видя его нерешительность, она улыбнулась:

— Ну что же ты? Иди сюда. Садись.

— Я вот принес тебе… Говорят, тебе сейчас нужны яблоки…

Славик поставил у ее кровати громадный пакет с антоновкой. Где только достал ее в это время года!

Какое-то время они молча смотрели друг на друга, не зная, с чего начать. Лена заговорила первая:

— Ты меня простил?

Славик болезненно улыбнулся:

— Не знаю… Я эту неделю думал только о том, чтобы ты поправилась. А сейчас вот…

Лена решилась посмотреть ему в глаза.

— Славочка, милый, ты всегда был мне самым хорошим, самым надежным другом. Другого такого друга у меня нет и не будет.

Он усмехнулся:

— Спасибо, конечно. Но… как же мы будем дальше?

— Я ужасно виновата перед тобой. Мне давно надо было с тобой поговорить, но я не решалась.

Ну вот, сказала. Он отшатнулся, будто его ударили:

— То есть ты хочешь сказать… это длится уже долго?

— Мы снова встретились примерно месяц назад. До этого я была тебе верна.

— Месяц… — Славик покачал головой. — Но послушай, он ведь бросал тебя однажды… И ты его простила вот так, сразу?

— Мне не за что было его прощать. Я сама была во многом виновата.

— Не знаю… Я думал иначе.

Лена погладила его по руке.

— Ты всегда и во всем меня оправдывал. Но это не значит, что я действительно всегда правильно поступала.

— Ты мне не ответила.

— Что?

— Как мы будем дальше жить.

Лена виновато посмотрела на него:

— Ты разве не понял? Мы не сможем жить с тобой дальше… вместе. Я не смогу. Вся моя жизнь связана с Игорем, и всегда была связана.

Она облизнула пересохшие губы и продолжила на одном дыхании, словно боялась, что он ее перебьет:

— Я не знаю, смогу ли когда-нибудь искупить вину перед тобой. Мне очень нужно твое прощение. Но, даже если ты так и не сможешь меня простить… — это ничего не меняет.

Славик слушал, не глядя на нее и закусив губу. Лена выжидательно смотрела на него. С минуту он молчал, а потом спросил, по-прежнему не поднимая глаз:

— Ты очень его любишь?

— Игоря? Очень. Я не могу без него жить.

— А… меня?

Лене не хотелось еще раз причинять ему боль:

— Зачем ты спрашиваешь?

— Да, действительно…

Славик горько усмехнулся, потом все-таки посмотрел на жену:

— А ты вообще меня когда-нибудь любила?

— Зачем же ты спрашиваешь? — повторила Лена. — Ты и так знаешь ответ… Я никогда тебя не обманывала.

— Никогда? — В тоне Славика слышалась горькая ирония.

— Слава, если ты хочешь, я могу сказать все словами, только вот надо ли?

Славик упрямо посмотрел на нее:

— Надо.

Лена вздохнула:

— Я всегда относилась к тебе как к самому лучшему другу. Но других чувств у меня никогда не было, и ты это знал. Я вышла за тебя замуж с отчаяния и очень старалась тебя полюбить как мужа. Поверь мне, очень старалась. Но сердцу не прикажешь. Любимых нам выбирают где-то там — на небесах, наверное. И ничего с этим поделать нельзя.

Она устало откинулась на подушки. Славик немного посидел молча, потом поднялся:

— Когда ты хочешь развестись?

— Как можно скорее, чтобы не мучить ни тебя, ни себя. Ни его.

— Хорошо.

Он направился к двери. С порога обернулся и посмотрел на нее долгим взглядом. На этот раз Лена в его глазах ничего не прочла. Впервые они были для нее непроницаемы.

— Ты зайдешь еще? — робко спросила она.

Славик пожал плечами, перешагнул порог и аккуратно закрыл за собой дверь.

А вечером ей передали розы. От Славика. И записку: «Я не виню в случившемся ни тебя, ни себя. Ты права — сердцу не прикажешь. В конце концов, судьба подарила мне, может быть, незаслуженно, четыре года рядом с тобой. Как я могу пытаться удержать тебя, если единственное, чего я всегда для тебя желал, — это счастья. Будь счастлива. Пока нам лучше не встречаться, лучше для меня. На развод я подам завтра же». Лена прочитала раз, другой и, сложив белый листок вчетверо, убрала в ящик тумбочки. Бедный милый Славик! Почему к хорошим людям судьба часто бывает жестока и несправедлива?

Но потом пришел Игорь, и все остальное перестало для Лены существовать.

Вообще-то Игорь был единственным, кого она видела во время своего вынужденного заточения. С тех пор как ее перевели из реанимации, он проникал к ней всеми правдами и неправдами. В первый раз он поднялся по пожарной лестнице до третьего этажа, а потом прошел по широкому карнизу к ее окну. Это чуть было не кончилось плачевно — вызовом милиции и пожарной команды. Потом он избрал другой, но столь же неординарный путь — спустился с крыши, благо здание было пятиэтажным. Но потом он остепенился, подкупил персонал — Лена не знала чем, то ли деньгами, то ли обаянием, а может быть, и тем и другим одновременно, — и приходил уже «законно», в белом халате, под видом медбрата. Один раз ухитрился даже остаться на «ночное дежурство» возле нее. Вот тогда Лена порадовалась, что ее поместили в одноместную палату! Правда, вообще-то палата была двухместной, но вторая кровать пустовала. Лена даже предложила Игорю занять ее и переквалифицироваться из медбрата в пациента — разумеется, понарошку. Он обещал над этим подумать.

И вот сейчас он уже как благовоспитанный посетитель сидел рядом, держал ее руки в своих, и казалось — теперь ничто их не разлучит.

— Как твоя выставка? — спросила Лена.

— Прекрасно. Все идет как задумано.

— Когда открытие?

— Вообще-то планируется в конце следующего месяца.

— В июле?

— В августе. Ты забыла, что сегодня первое июля.

— Все равно скоро. — Она огорчилась.

Игорь улыбнулся:

— Тебе хотелось бы, чтобы это случилось через год? На Западе дела делаются гораздо быстрее, хотя бюрократии и там навалом.

— Да не в этом дело. Тебе же, наверное, надо присутствовать на открытии?

— Вообще-то да.

— И ты уедешь. И опять без меня. Как я некстати заболела!

Он наклонился и поцеловал ее в лоб, у самых корней светлых волос:

— Любимая, болезни всегда некстати. Ничего, ты поправишься, и поедем вместе.

— Из больницы меня, надеюсь, уже выпустят, хотя не уверена: они говорят, что продержат меня месяц с небольшим. Всякие обследования, это ужас как долго! Но вот уехать мне врачи вряд ли разрешат.