Две тысячи с лишним фунтов он ловко вытянул у графини, завысив цифру обязательств перед банком. Кроме того, Хэнсон собрал целую коллекцию дорогостоящих мелочей, подаренных ему любящей женщиной. Все эти заколки для галстуков, запонки, цепочки, перстни, а также массивные золотые часы легко можно было обратить в наличные деньги в случае необходимости.

Он также обладал тремя скаковыми лошадьми, зарегистрированными на его имя, только вот продать их будет нелегко, так как они находились в конюшне Кэлвидона. Хэнсон прекрасно сознавал, какой мстительной злобой исполнится душа графини, когда она узнает о его намерении покинуть ее и окончательно поймет, что больше ему не нужна как женщина.

«Однако что она может еще сделать, как только полыхать злобой?»— уговаривал самого себя Феликс.

Конечно, Розалин постарается помешать ему наложить руку на лошадей, на автомобиль и на прочие дары, принадлежность которых ему можно было оспорить. Но все равно его финансовое положение на данный момент выглядело устойчивым, а будущее — радужным.

Очутившись в холле и взглянув на громадные напольные часы, Хэнсон обнаружил, что слишком рано облачился в вечерний костюм и его пригласят к обеду не раньше чем через двадцать минут.

Он направился в библиотеку и заметил, что в холле сегодня дежурит молодой лакей по имени Генри, приставленный обслуживать его автомобиль, который выполнял попутно для Феликса некоторые поручения.

— Добрый вечер, сэр, — приветствовал его Генри.

— Ее милость уже спустилась?

— Нет, сэр. Кажется, у ее милости болит голова и она отдыхает. Но мистер Барроуз надеется, что она спустится к обеду.

Феликс Хэнсон мысленно улыбнулся. «Значит, меня отпустят с крючка на сегодняшний вечер, — подумал он. — Розалин рано отправится на боковую, и я смогу зацапать маленькую Сероглазку».

— Ты кое-что можешь сделать для меня, Генри, — произнес Хэнсон, многозначительно понизив голос. — Я дам тебе записку, а ты подсунешь ее под дверь мисс Сэлвин, как в прошлый раз?

— Конечно, сэр.

— Тогда через пару минут письмецо будет готово. Феликс Хэнсон поспешил в библиотеку, уселся за письменный стол и начертал на листе писчей бумаги пару строк:

«Я должен повидать вас, и очень срочно! Я загляну к вам около десяти. Не запирайте дверь».

Он сложил листок, подошел к дверям библиотеки и поманил пальцем ожидавшего в холле Генри. Феликс с серьезной миной сунул в руку лакея маленький бумажный квадратик, проследовал обратно через комнату к окну и, вновь принявшись насвистывать, уставился на темнеющий сад.

Он не собирался покидать Кэлвидон, не осуществив своих намерений в отношении хорошенькой вышивальщицы. Феликс пообещал доставить себе это удовольствие и не склонен был нарушить обещание.

Внезапно дубовая дверь библиотеки распахнулась, и на пороге появилась вдовствующая графиня.

Одного взгляда на ее лицо было достаточно, чтобы понять, как она разъярена. Подобные приступы гнева случались у нее регулярно, но этот был страшнее всех предшествующих.

Она проследовала на середину комнаты, встала там, неподвижная, как изваяние, и, несмотря на клокотавшую в ней бурю, заговорила тишайшим и спокойным голосом, в котором хватило бы яду на тысячу гремучих змей:

— Удивляюсь твоей смелости, дорогой. Как это ты решился затеять интрижку за моей спиной, да к тому же в моем доме?

Феликс Хэнсон осторожно приблизился к ней.

— Не имею представления, о чем ты говоришь, Розалин.

— Ты прекрасно знаешь, о чем идет речь. И не трудись придумывать очередную ложь. Вот это я забрала у лакея, который направлялся наверх!

Она помахала перед носом Феликса запиской.

Хэнсон пялился на нее, судорожно придумывая, что ему сказать в свое оправдание.

Вдовствующая графиня продолжила:

— Твой подручный лакей пакует свои вещички, : пока я буду собирать твои. Вместе вы можете отправляться куда угодно. Подходящая парочка! Я не желаю тебя больше видеть.

— Но ведь это же смешно, Розалин, — произнес Хэнсон заискивающим тоном.

— Я тебя предупреждала! — повысила голос графиня. — Я тебя предупреждала в прошлый раз, что не потерплю интрижек с другими женщинами, пока ты принадлежишь мне. Что ж! Ты сделал свой выбор.

Теперь можешь убираться вон!

— Не будь смешной, Розалин, — увещевал миледи Хэнсон. — Ты знаешь, что я тебя люблю. На самом деле я хотел переговорить с этой девицей насчет подарка тебе на день рождения. Она искусная вышивальщица…

— Ты лжешь! Лжешь! — вскричала в негодовании вдовствующая графиня, утеряв самообладание. — Как я была глупа, что верила тебе! Не догадывалась, что тебя заботит только то, сколько ты сможешь вытянуть из меня.

Она сделала паузу, чтобы перевести дух. Зеленые глаза ее злобно сверкнули.

— Деньги — вот за чем ты охотился. Но тебя постигнет разочарование. Я аннулирую тот чек, что дала тебе. Ты не сможешь предъявить его раньше понедельника, а к тому времени он не будет стоить и клочка бумаги, на которой написан.

Хэнсон молчал, и тогда она добавила:

— Когда будешь уезжать, оставь здесь все подарки, что получил от меня, иначе я подам в суд, чтобы их у тебя забрать.

— Ты глубоко заблуждаешься, — пытался возразить Феликс. — Позволь мне объяснить… — Тебе нечего сказать мне! — в ярости прервала его жалкий лепет графиня. — Я слишком долго слушала твои байки, развесив уши. Ты все время обманывал меня, и с каждым разом становился все наглее. Теперь этому пришел конец. Убирайся из моего дома или тебя выпроводят силой!

Она направилась к выходу, но у порога задержалась и, обернувшись, резко сказала:

— Я не желаю ни видеть тебя, ни слышать о тебе впредь ни при каких обстоятельствах. Надеюсь, я выразилась ясно?

Когда графиня пересекала холл, чтобы попасть в салон, от нее словно бы летели искры, так она была разгневана. Этого не мог не заметить Роджер, следовавший ей навстречу по коридору.

— Мама! — воскликнул он. — Нам надо поговорить.

— О чем? — спросила вдовствующая графиня. Она вошла в салон и попыталась отдышаться. Она твердо решила не открывать сыну причину того, что ее так взволновало. Графиня знала, что он будет рад услышать о ее разрыве с мистером Хэнсоном и о его позорном изгнании, но меньше всего ей хотелось сейчас доставлять кому-то радость, в том числе и собственному сыну, ибо она с данного момента сразу и бесповоротно возненавидела весь мужской пол, не делая никаких исключений.

Роджер и сам тяжело дышал, потому что он явно спешил сюда.

Проследовав за матерью в салон, Роджер произнес со злостью:

— Какой дьявол надоумил тебя устроить кавардак в домовой часовне?

— В часовне? — Вдовствующая графиня тупо уставилась на сына. Она никак не могла сосредоточиться на том, что он говорит.

— Да, в нашей часовне! Это прекрасный образец архитектуры семнадцатого века, которого не касалась почти ничья рука. Я сказал — почти не касалась, потому что ты бог знает что там натворила!

— Теперь я вспомнила! Феликс хотел устроить в часовне гимнастический зал, потому что там много света и пространства. Он уверял меня, что спортивное оборудование не повредит фрески.

— Неужели в тебе нет ни уважения, ни почтения к этим древним стенам? — с горечью спросил Роджер. Только сейчас до графини дошло, как разгневан ее сын.

— В конце концов, часовней никто не пользовался… — начала было оправдываться она.

— А кто в этом виноват? — задал вопрос Роджер. — Она не пустовала, когда был жив отец, а до него мой дед и прадед, и их предки. Дом господень не предназначен для развлечения твоего ничтожного любовника!

Вдовствующая графиня молча проглотила оскорбление, произнесенное сыном.

— Неужели так мало тебя заботит Кэлвидон, что ты позволяешь уродовать и осквернять его красоту? — допрашивал ее Роджер.

— Кэлвидон! Кэлвидон! Всегда и везде Кэлвидон! — раздраженно воскликнула графиня. — Вы все — и ты, и слуги — печетесь только об этом ветхом доме. Чудовищный, мерзкий музей, полный реликвий, оставленных мертвецами. И папочка твой от тебя ничем не отличался, берег эту гробницу как зеницу ока.

Распаленная стычкой с Феликсом, миледи перенесла неизрасходованный огонь на сына;

— Я сыта по горло Кэлвидоном! Я скажу тебе, что намерена сделать. Я запру этот дом на семь замков и оставлю пустовать его навсегда! Я выселю отсюда всю дряхлую, немощную прислугу, с которой ты так носишься! Я собираюсь жить в Лондоне, и каждый пенни, который попадет мне в руки, буду тратить только на себя!

Она шагнула к дверям.

— Завтра же пусть начинают вешать на окна ставни!

— Мама! Тобою владеет гнев. Ты сказала это, не подумав! — воскликнул Роджер.

— Я все обдумала. Каждое свое слово. Он попытался задержать ее;

— Давай обсудим все это по-разумному. Графиня молча пересекла холл и начала подниматься по лестнице.

— Мама! — обратился к ней Роджер умоляюще.

Он стоял внизу, а она смотрела на него сверху сквозь ажурные перила.

— Я подразумевала именно то, что сказала. Дом будет заперт, а слуги уволены. Если ты намерен содержать его, то можешь начать продавать картины — одну за другой. Вон их сколько!

Мстительная злоба сквозила в ее тоне. Она издевалась над ним! Роджер некоторое время не знал, как ей ответить. Затем он взорвался;

— Тебя похоронят прежде, чем это случится! Графиня в ответ пренебрежительно усмехнулась и продолжила подъем по ступеням, а Роджер, бормоча проклятия, устремился к выходу, чуть не сбив по пути с ног старика-дворецкого, вступившего в холл, чтобы звать господ на обед.

Барроуз так и остался на месте, глядя вслед убегающему милорду, и на его оцепеневшем лице застыл ужас, смешанный с величайшим недоумением.


Десятью минутами позже Люси, словно почтовый голубь, доставила новости о разыгравшихся событиях в комнату Алинды.

— Там, внизу, такое творится, мисс! — сообщила она, подавая Алинде на подносе первое блюдо.