Ее щека ощутила щекочущий край его сюртука и россыпь своих пушистых волос. Она не помнила, когда ее кудри успели обрести свободу от шпилек. Теперь они привольно рассыпались по ее плечам… Так хорошо и беспечно она себя еще никогда не чувствовала…
Мишель отчаянно пытался обрести спокойствие, но понимал, что с каждой секундой все быстрее теряет самообладание, и его слабость почти готова одержать победу над ним. Все вокруг исчезло. Он ощущал лишь ее волосы на своей шее, ее нежные распущенные локоны… Его поразило, что они такие нежные… Он вспомнил, как она умело их расчесывала, укладывала в высокую прическу, закрепляла шпильками… Он не смел двигаться. Если бы он пошевелился, то с радостью погрузил бы руки в ее волосы, зарылся в них лицом… он прижал бы ее к себе и умер бы, упав перед ней на колени… он поддался бы этому сильному горячему потоку…
Она откинула голову, еще теснее прижавшись к нему.
«Не надо, — молил он в мыслях. — Ради бога, не надо…»
Он сцепил за своей спиной руки, чтобы они не рвались к ней, и стоял неподвижно, стараясь не касаться ее. Тело девушки, прижавшейся к нему, казалось живым бархатом… а его тело застыло, словно каменная глыба… только кровь пульсировала в висках.
«Опасность! Опасная слабость…» — звучало в голове.
Он решительно отстранил ее от себя.
Она обернулась. Он ожидал… взрыва злости или негодования за то, что он не поддался ее очарованию. Но она всего лишь оперлась о край стола и лучезарно ему улыбнулась, склонив голову. Своей доверчивостью и простодушной негой она напомнила ему котенка, растянувшегося на солнце. До чего же она была сейчас хороша! С обнаженной шеей… с рассыпавшимися по плечам каштановыми волосами, в которых играли красновато-золотистые блики… Ее безмятежно-невинный облик без малейшего признака женского кокетства ломал в нем годами воспитываемое самообладание…
Пока он стоял, охваченный темной силой нестерпимого желания, Виола легко отбросила назад волосы и старательно закрыла пробками бутыли с ликером. Затем она набросила на них чистое полотенце.
— Полагаю, что мы можем… закончить с этим завтра… — произнесла она срывающимся голосом и, окинув взглядом полные бутыли с вишневым ликером, весело рассмеялась:
— Боюсь, что мы сделали слишком много, не так ли?
Ее голос звучал невинно, но ему не хотелось этой невинности. Он хотел, чтобы она чувствовала то же желание, что и он… чтобы она оказалась лежащей на полу, рядом с ним… так уже когда-то было. Давно. В ее комнате. Чтобы ее улыбающийся рот находился в желанной близости с его губами, чтобы мир звенел от ее смеха, и чтобы ее тело, полное тепла и шелка, ласкало его. Он жаждал этого и проклинал себя, боясь оказаться грубым, он опасался спугнуть ее улыбку и страшился того, что произойдет, если он даст себе волю.
Бертье взял со стола салфетку и быстро вытер руки, стараясь стереть с них все липкое.
— Простите меня, — не глядя в ее сторону, он вежливо поклонился и, швырнув тряпку на стол, быстро вышел из домика.
Легкий мороз мгновенно рванулся к его разгоряченному телу. Это принесло облегчение, и Мишель стремительно вдохнул всей грудью чистый холодный воздух и аромат хвои на соснах. Дурман и аромат вишни остался там, в домике, и он сумел справиться со своими дурными мыслями. Наваждение исчезло. Остался лишь легкий запах ликера на руках, но на него не стоит обращать внимание. Он сумеет отвлечься от него.
Бертье не спешил к Элине. Он не мог сделать этого сейчас. Он не желал, чтобы его кто-либо видел — ни княжна, ни ее родители.
21
Когда Виола проснулась, у нее сильно болела голова. Ей было нехорошо. Тяжелым маревом наплывало какое-то тягостное воспоминание, которое она хотела отогнать и забыть совсем.
Девушка еще глубже зарылась в подушку, но почти тут же услышала стук в дверь. Вошла горничная, как-то смущенно прошептав:
— Мадемуазель, простите меня. Я знаю, что очень рано, но мы не знаем, что делать… Мсье Бертье велел, чтобы вы спустились вниз.
Мсье Бертье. Воспоминания, которые она хотела забыть, вновь возникли перед ней. Она застонала, чувствуя себя совершенно отвратительно.
— Я не могу, — простонала она. — Боюсь, что я заболела.
— О, мадемуазель, я так сожалею, но мсье Бертье сказал, что вы обязательно должны спуститься. Даже если будете себя плохо чувствовать. Для вас уже приготовлен крепкий чай.
Чай — это хорошо. Но встретиться взглядом с Бертье… Собраться с духом и унять волнение — совершенно невозможно.
Горничная, сообщив все, что ей поручили передать, уже наливала в таз теплую воду для умывания. Служанка, видимо, считала, что Виола должна немедленно выполнить указания господина Бертье. Она даже помогла девушке встать и одеться, напоминая ежеминутно, что следует поторопиться.
Спускаясь по витой лестнице, Виола опиралась на перила, чтобы не упасть. Голова еще основательно кружилась. В доме стояла тишина, видимо, никто из членов семьи и гостей еще не вставал.
Внизу лестницы девушку уже поджидал лакей. Он проводил ее в небольшую гостиную. В смутном свете раннего утра здесь было довольно сумрачно. Возле окна стоял Бертье, слегка отодвинув в сторону плотные шторы. Огонь в камине, очевидно, только недавно разожгли, и светлый дым клубился возле чугунной решетки за резным экраном. В зале было еще довольно прохладно, и девушка поплотнее закуталась в тяжелую шаль.
— Мадемуазель Фламель?
Виола оглянулась на чужой голос и с удивлением увидела женщину с суровым лицом.
— Доброе утро, — с недоумением поздоровалась девушка. Она точно знала, что никогда раньше не встречала этой женщины.
— Я не стала бы вас беспокоить, но мы решили, что в создавшейся ситуации лучше всего вернуть ребенка вам.
Виола заморгала в полном смятении. Женщина протянула руку, указывая на корзину, которая находилась на столе.
— Ребенок?.. — девушка почувствовала, что губы ее задрожали.
— Да. Ребенок, которого вы оставили Лизе Манолье, — в голосе женщины зазвучали осуждающие нотки.
— Лиза? — начиная кое-что понимать, Виола с отчаянием взглянула на корзину, чувствуя на себе холодный взгляд Бертье. — Но это не мой ребенок! — выдохнула она.
— Мадемуазель Фламель, я обращаюсь к вашему материнскому сердцу. Акушерка из городской больницы, которая присутствовала при родах, подтвердила, что матерью ребенка являетесь именно вы, — женщина достала из сумочки какую-то бумагу. — Здесь изложен факт рождения в полицейском участке мальчика. Его матерью записана мадемуазель Фламель, проживающая в доме мадам Тибо на улице Вожинас. Сержант Прюнель полностью подтвердил эту запись.
— Это ошибка! — запротестовала Виола. — Я была всего лишь свидетельницей рождения. Это ребенок Лизы, про которую вы обмолвились в начале нашего разговора. Сержант Прюнель специально оговорил меня! Акушерка все перепутала! Поверьте, это не мой ребенок!
Женщина не стала спорить, но смотрела на Виолу так, что девушка покрылась краской стыда, словно и впрямь была виновата. Виола в отчаянии приложила руку к раскалывающейся от боли голове.
— Дата… — она старалась, чтобы голос ее не дрожал. — Мне не нужно оправдываться. Господин Бертье, взгляните на дату этого свидетельства. Это тот самый день, когда… вы сломали руку. А за несколько дней до этого вы посещали салон мадам Лили. Вы должны помнить, что все это невозможно!
Она протянула ему бумагу, но он не сделал ни движения, чтобы взять ее.
— Мне кажется, что мадемуазель Фламель не лжет, — его ровный тон призывал к здравому смыслу. — В записи явно сделана ошибка. А что произошло с этой Лизой?
Женщина с разочарованием посмотрела на корзину.
— Мне грустно сообщить, но Лиза Манолье умерла от… не очень приличной болезни несколько дней назад. Перед смертью она просила отправить ребенка к его матери — мадемуазель Фламель, — она поджала губы и с осуждением взглянула на Виолу. — Если все, что вы заявили, правда, то осмелюсь предположить, что девушка надеялась спасти ребенка от жизни в приюте.
— Но это не мой ребенок… — прошептала Виола. — Мне жаль, что вы совершили поездку сюда, но… это не мой ребенок.
Женщина тяжело вздохнула.
— Верните мне бумагу. Придется вносить в нее исправления и самим заниматься ребенком.
Виола быстро протянула ей документ.
— Уверена, что инспектор Тобиас, дежуривший в тот вечер на участке, может подтвердить мои слова.
— Хорошо, — женщина пристально посмотрела на девушку и тяжело вздохнула. — Я доставлю ребенка в приют для малышей, — она подошла к столу и приоткрыла угол одеяльца. — Боюсь, малыш, что придется тебе расти среди таких же сирот, как и ты. Несчастной будет твоя судьба, Мишель Манолье.
Пламя камина шипело, а в комнате воцарилось молчание. Мсье Бертье не шевелился. Он смотрел на каминную решетку со сжатым ртом.
— Мишель?.. — машинально повторила Виола.
Женщина с надеждой взглянула на нее.
— Может быть, вы хотите взглянуть на эту маленькую душу, прежде чем он исчезнет из вашей жизни навсегда? — она поднесла корзину к девушке.
Вопреки своему желанию девушка заглянула в нее. Мишель Манолье сладко спал в своей плетеной колыбели. У него были розовые щечки, курносый носик и каштановые волосы. Что ему могло сниться, сложно было представить, но неожиданно он так ясно улыбнулся, что на щечках заиграли маленькие ямочки.
— Очень милый малыш, — вздохнула женщина и взяла корзину поудобнее. — Мы будем молить Господа о нем. Вы, наверно, не знаете, что такое приюты для сирот, дорогая?
У Виолы совершенно невыносимо разболелась голова. Она почувствовала себя несчастной и, приложив руки к вискам, в отчаянии уставилась на Бертье. Его безразличные глаза равнодушно встретили ее взгляд. Она ничего в них не прочла — ни одобрения, ни обвинения, ни отказа.
"Ночная фиалка" отзывы
Отзывы читателей о книге "Ночная фиалка". Читайте комментарии и мнения людей о произведении.
Понравилась книга? Поделитесь впечатлениями - оставьте Ваш отзыв и расскажите о книге "Ночная фиалка" друзьям в соцсетях.