* * *

В обычный вечерний час, когда он возвращается к себе, на встречу со зверем, это «да» кружит ему голову, и его снова трясет как в лихорадке, как в течение всей этой недели. Что на него нашло?

Понедельник, вторник – ни слова от нее. Он так давно не ждал ни от кого вестей, так давно ожидание не отягощало каждый час его жизни. И правда, подарив ей компас, он развязал враждебность, неотделимую от близкой связи.

Среда, четверг – ничего. Неделя – она обещала. В ритме и интервалах она разбирается хорошо. Пятница стала самым медленным днем. В шесть пятнадцать, сидя в кабинете в одиночестве, он снял трубку, набрал номер, его палец на секунду завис над клавишами. Телефонная линия передала, словно эхо, чье-то присутствие на другом конце провода. Виолончельный голос Клер. На секунду сердце Артура забилось чаще.

На полке на стене – телевизор. Толстомясые борцы сумо бросаются друг на друга. На экране показываются слова: «Sunday. First Day». Опершись подбородком на ладонь, Клер следит за борьбой жирных колоссов.

Почти полдень. Ее волосы, ее брюки, ее глаза – темно-серые, и желтые – ее платочек и блузка. Она сидит в профиль, в глубине бара, у деревянной стены. Место выбрала она. Два японца, склонившиеся над мисками супа за столиком, издают короткие восклицания между двумя глотками. Она не заметила, как Артур подошел. Он бесшумно ставит клетку на стол. «Янус!»

Бирманец щурит глаза. Клер поднимает взгляд на Артура, грациозно протягивает ему руку.

– Здравствуйте, доктор.

– Здесь я никого не лечу.

– Вы интересуетесь сумо? Это первый день аки-басё, сентябрьского турнира, прямая трансляция из Токио. Потрясающе. Вы никогда тут не были? Здесь подают лапшу и зеленый чай, днем и ночью. Здесь только мужчины. Я единственная женщина. Им это все равно. А мне нравится.

Клер отвернулась от сумоистов.

– Благодаря вашему компасу я не потерялась. Почему вы не сядете? Вы торопитесь?

Он садится.

– На Александрийском рынке я видела, как ребенок играл со спрутом. Я много чего купила. Даже некоторые одушевленные предметы.

– Одушевленные?

На экране бой закончился, и объявили о следующем. На ковер, где только что наскакивали друг на друга сумоисты, поднялись двое служителей и стали подметать, с раскрытыми веерами в руках. Двое борцов вышли на ковер. Тренер протянул им кубок, закрепленный на длинном жезле. Выпив, каждый чемпион хлопнул себя по бедрам.

– Вот. Держите. Это в знак благодарности, – она кладет на стол плоского раскрашенного картонного паяца с черной бородой, в сандалиях, широких шальварах и жилете. – Он – это вы.

Он поднял паяца за ногу, покачал его головой вниз и положил обратно. Кукла легла на стол с тихим сухим стуком, как коробок спичек Янус скалится и мяукает в клетке. Между прутьев высовывается лапа, как будто кот пытается поймать муху.

– Я? А кто это?

– Это паяц – Карагез. Врун и болтун, богатый на байки, шалопай и бабник. Он поколачивает свою жену, но шайтан запирает его в сундук.

– Кто такой шайтан?

– Арабский сатана. Однажды ночью, когда шайтан заснул, Бог насыпал ему в уши земли. Сатана оглох, и Карагезу удалось удрать. Говорят, он до сих пор в бегах.

– И это все я? Я не бью свою жену, да у меня ее и нет.

– Но вы врун и болтун, богатый на байки, кого угодно способный уговорить и обольстить.

Артур от изумления залился смехом.

– А еще, наверно, за мной гонится демоница… – добавил он.

Клетка Януса задрожала на лакированном столе. Клер открыла ее, достала зверька с прижатыми ушами, встопорщенными усами, ошеломленным видом и положила к себе на колени. Вертикальная, сексуальная щель его зрачков осталась направленной на Летуаля. Клер кинула взгляд на японских борцов. Она повторила, сидя к нему в профиль, с загадочной улыбкой, показавшей острые клычки:

– За вами гонится дьяволица?

На экране – редчайшее зрелище – ни один из сумоистов не разжал хватки. Оба соперника вместе выкатились с белого ковра за пределы соломенной циновки борцов.

* * *

Освобожденный от обязательств по уходу за котом, Летуаль отправился на вернисаж в часовне при больнице Святой Анны. Фотограф из Солт-Лейк-Сити представлял серию черно-белых снимков под названием «Соль земли». На стене зала печатными буквами выведена фраза в тридцать метров длиной: «Однажды утром я открыл глаза и над головой вместо крыши увидел небо цвета соли». Снимки взрытых дорог, автомобилей, застрявших между сдвинутыми пластами асфальта, – все покрыто кристаллами. Из Соленого Озера – уточняет надпись на карточке.

Артур проталкивается сквозь толпу зрителей. Он находит место, в котором не слышно звона бокалов и болтовни. Там несколько больных прогуливаются вокруг компактного корпуса приглашенных, касаясь рукой плеча, спины, локтя, словно на ощупь отыскивая дорогу вдоль стены. Один из них зажигает сигарету, жадно подносит ее к губам пожелтевшими большим и указательным пальцами. Затягивается. Тлеющий огонек поглощает сигарету до фильтра. Курильщик изрыгает клуб дыма. Облако рассеивается, и Артур замечает вдали Клер. Она в белом платье с глубоким вырезом на спине. Это она – и не она. Это существо («женщина» – это слово, которое было Клер точно по мерке, вдруг кажется ему слишком узким для этого создания) весит столько же, сколько воздух, окружающий его, и не более. Толпа преобразуется. Все эти обличья, все движения подчиняются единой геометрии. Незаметно для всех, кроме Артура Летуаля, пространство зала затягивается световыми волокнами, и Клер оказывается в центре их. Летуаль чувствует себя вибрирующим силой, одновременно дрожащей и мощной. Вдруг она разбивает всю архитектуру, резко поворачивается, уходит, и под этими удаляющимися шагами Артура земля содрогается. Он идет за ней, он выходит. Она исчезла. Над его головой стальные колеса метро грохочут по аркам железного моста.

Глава 3

Итак, Клер вернулась, но не назначила новых сеансов работы с голосом. Артур забеспокоился и решил позвонить ей – как врач пациентке. Уже случалось, что его пациентки испарялись, исчезали в разгаре лечения, покидали его ради коллеги, не говоря об этом, лишь упоминая на последнем сеансе о приснившемся сне, в котором он был злодеем. Его практике это не угрожает. Им известно, что фамилия Летуаль фигурирует в медицинских изданиях и женских журналах Он вошел в когорту оракулов периодики, это нравится публике, он этим пользуется. Ему стыдно, но нельзя сказать, что этот стыд ему неприятен. Но почему он вызывает подобные реакции? Он так и не узнал, никогда не старался узнать. Они обусловлены его природой. Возможно, он не всегда умеет выслушивать как надо. Хотя он интересуется теми, кого лечит. Кто знает, возможно, слишком сильно интересуется.

Он набирает номер, перечитывая карточку – информацию, которую она написала своей рукой (обычно он не довольствуется столь немногим). Ее почерк ничего ему не говорит: аккуратный, четкий, соразмерный, но не позволяющей ему разгадать внутреннюю закономерность в гармонии. Решительно, с ней никогда ничего не известно заранее. Он слушает синтетический голос службы передачи сообщений, вешает трубку, вновь набирает номер, ждет начала записанного текста, чтобы отказаться от затеи. Трусливо просит секретаршу снова набрать этот номер. В следующую минуту раздается звонок по его линии. На экране, на котором высвечивается номер, а иногда даже имя собеседника, появляются слова: «Абонент неизвестен». Он снимает трубку.

– Вам не хватает смелости позвонить мне самому, господин Летуаль?

Тон ледяной. Он делает паузу и лишь затем отвечает:

– Но вы исчезли.

– Я чуть не исчезла, – она произносит эти слова четко, с дрожащей мечтательной радостью, словно только что избежала опасности. – Небо упало мне на голову. Приезжайте, посмотрите. Я жду вас на площади Виктуар.

Она вправду умеет сбить с толку!


Это их первое свидание без повода. Ни голоса, ни кота. Он уже не врач, который лечит и командует, она не пациентка, которая повинуется и платит. Он больше не опекун Януса. Она предупредила, что на ней будет желтый платок Он подстерегает этот язычок пламени. Он вышагивает по тротуару площади Виктуар, не находит себе места, поворачивается, вертится на месте, перекручивается, его силуэт принимает форму винта, голова ни на секунду не остается на одной оси с телом. Крутятся стрелки часов. Клер нет. Он страдает от нетерпения. Он сердится. Он почти ничего не знает о ней. Кто знает, вдруг Клер на самом деле совсем не Клер. Он весь охвачен яростью, когда слышит звонок сотового. Это ее голос – в металлизированной тональности. Она изменяет место встречи, меняет правила во время партии. Они встретятся у нее дома. Это еще лучше, еще хуже. После шестерки – козырной туз.

Он разыскивает желанное имя на табличке интерфона, прочитывает всю колонку, наконец находит – желтыми буквами на черном фоне: Данжеро.[1] Он нажимает кнопку звонка. Она ответила только «Да», но он ее узнал. «Сегодня света нет». Табличка на двери лифта его отпугнула, и он идет по лестнице, где витает запах фиалки, и подошвы скрипят на начищенных ступенях, по которым он поднимается, перешагивая через две. Не доходя до последнего этажа, он дает себепередышку. Звонит в дверь – безрезультатно. Нажимает снова. Звонка опять не слышно. Он стучит в дверь, над маленьким деревянным прямоугольником, в который просунута этикетка с опасной фамилией.

Он ждет, чтобы она открыла, но за дверью тишина. Когда стучишь в дверь женщины, важно правильно дозировать силу. И вдобавок квартира Клер – терра инкогнита. Каково пространство между согнутой фалангой пальца, стучащей в дерево двери, и надушенным ушком, ждущим с другой стороны? Артур замечал, что люди совсем не вслушиваются в окружающее их пространство. А он, наоборот, страдает гипертрофией слуха: даже шорох листка бумаги, скользнувшего по полу может его разбудить. Хотя это качество мешает ему ночью, оно полезно днем; но ему хотелось бы выбирать то, что он слышит, так же как можно выбрать то, что видишь, отворачивать слух, как отворачивают взгляд, закрывать уши, как закрывают глаза.