Клер входит в спальню. Артур сидит в кровати и дышит медленно. Она подходит к нему, целует три красные точки над его глазом. «Какой ревнивец этот Янус. Видишь, теперь у нас обоих по шраму». Она рассеянно указывает на оставленный лазером почти незаметный шрам у нее на шее.

– Если бы твои шрамы были японскими подсвечниками, я могла бы расшифровать их двояко. Или это Утренняя звезда, предвещающая назавтра неопределенность, но тогда это, без сомнения, конец падения, или Вечерняя звезда, и завтрашний день тоже неясен, но повышения определенно не будет.

– И к какой же звезде ты склоняешься?

– Все зависит от рисунка, который оставят шрамы.

Среди ночи Артура разбудил шум компрессора. Он поднялся, чтобы закрыть дверь, – шум прекратился. Как только он повернулся спиной, опять послышался свист. Он закрыл другую дверь. Когда не осталось больше дверей, которыми он мог отгородиться от шума, он решил, что шум преследует его, что он ему предназначен. Он снова лег, не надеясь уже заснуть.


Утром следующего дня Клер осталась одна в квартире. Она собрала куски формы, скрепила их прессами – вся конструкция стала похожа на остов строящегося дома. Она закрепила восстановленное тело вниз головой и через отверстия в ногах влила густую желтоватую жидкость – целых три бидона. Излишек жидкой пластмассы стал переливаться через край, струйка катится вниз по форме и растекается на паркете лужицей.


Вернувшись с работы, после закрытия бирж, Артур нашел Клер не в ритуальной ванне, а в шортах и рубашке, с руками, запачканными клеем, в обществе его изваяния в натуральную величину. Вот и результат ее работы – он весь на виду: его второе я, твердое и прозрачное, отлитое из синтетической смолы, лежит, обнаженное, без лица, без половых органов. Голова – гладкое яйцо, смоляная выпуклость между ногами напоминает шов.

– У меня нет лица?

– Ты мне – я тебе. Нет члена, нет и лица. По твоему желанию. Если только не захочешь наконец обрести целостность. Ты чувствовал, как все твое тело отяжелело от гипса? Тебе не хотелось почувствовать, как точно так же тяжелеет твой член? – Она не делает к нему ни шага, но взгляд ее вызывает механическую реакцию его плоти. От этого взгляда и вида объемного изображения его тела со швом между ног его член твердеет.

– Если хочешь, я могу тебя загипнотизировать, тогда ты ничего не почувствуешь.

– Загипнотизировать? Как Андерс коня?

– Да. Андерс меня научил. Конечно, я бы предпочла, чтобы ты был в сознании, потому что я не уверена, что под гипнозом у твоего члена будет правильная форма.

Он непреклонен. Внезапно рассвирепев, она бросается на него, хватает за волосы и бьет головой о стену, вопя: «Дай! Дай! Ну дай же! Ты дашь, наконец!»

Артур не хочет сопротивляться. Он принимает удары, но не отвечает на них. Она ничего больше ему не даст, он от нее ничего не примет.

* * *

Прошла неделя. Пластмассовое тело Артура лежит на так и не распакованных коробках. Клер оставила прикрепленные к стенам скотчем кривые, графики, списки тарифов на косметические средства. Перегородку между двумя квартирами снесли, остался только контур голого камня. Этот проем никому не нужен – каждый спит у себя, она в квартире номер один, он в квартире номер два. И только Янус бродит ночью из одной квартиры в другую.

Артур берется сообщить домовладельцу. К телефону подходит Воларслен-младший и жалуется дребезжащим дискантом на то, что никто никогда не задерживался в этой квартире.

– Почему? – спрашивает Артур с деланым интересом.

– Если бы я знал, месье. После пожара никто в ней не задерживался. А ведь это же было так давно.

– После пожара, – повторяет про себя Артур. Между вами не должно быть ничего красного.

* * *

«Алло? Артур, дорогой друг, здравствуй. Нет, я не могу, мне нездоровится. Но я могу ответить на вопросы по телефону. Она нашла кассеты? Ты поступил неосторожно. Сильно поссорились? Естественно. Ты отказался играть в игру до конца. Для нее отказ непривычен. Привередливая женщина. Когда она покинет квартиру, ей станет тебя не хватать. Это тебе на руку. В воскресенье? Она съезжает в воскресенье? Тогда послушай: будет неожиданность. Затруднения с выездом».

* * *

Воскресенье. На лестнице Артур встретил грузчиков, которые тащат диван-кровать Белы. Ему остается только перешагнуть его. Двери квартиры открыты. Он сжимает лежащие в кармане пиджака ключи от забот.

– Это я.

– Входите. Чего вы ждете? Чтобы я вам открыла?

Она снова говорит ему «вы», но сейчас не время заострять на этом внимание.

– Здравствуй. Как поживаешь?

– Замечательно!

Их голоса отдаются эхом от стен опустевшей квартиры. Он переступает порог. Пластмассовая скульптура прислонена к стене. Она служит вешалкой, кто-то из грузчиков накинул куртку на голову без лица. Бригада, которая уже вынесла из квартиры почти все вещи Клер, возвращается с диваном несолоно хлебавши. «По лестнице не проходит. Сейчас обвяжем и спустим через окно. Только спустимся за веревками и ремнями. Мужика резинового тоже забираем?» Клер кивает. Живой Артур видит, как его уносит грузчик Они с Клер остаются в почти пустой комнате, на разных концах непокорного дивана. «Вам больно?» – бросает она ему. Он не отвечает. «Вы такой гордый».

– Как это нет ремней? Кто готовил грузовик? Ты! Кто отвечает за ремни? Ты! Ну вот, весь день насмарку. Придется вызвать кран. Целый час потерян. – Бригадир разводит руками. – Прошу прощения, мадам. Придется дожидаться подъемника.

Бригада усаживается на ступеньки.

– Чтобы провести время, – начинает Артур, – я расскажу тебе кое о чем.

– О вашей личной истории, я полагаю.

– Начало ты уже знаешь.

– Хватит ломаться. Читай.

– Я не читаю, я буду рассказывать с того места, на котором закончил в прошлый раз. – Артур делает глубокий вдох. – Серж Максанс предложил поиграть в игру: «Артур, вот волшебная картинка. Посмотри на нее внимательно и спрячь под левой рукой. Потом скажешь мне, что ты видел. Помни, ты смотришь только один раз, потом нельзя. Если сплутуешь или покажешь мне рисунок, то он пропадет».

Артур рассмотрел рисунок и спрятал его. Прежде всего он по привычке поднял ладони, чтобы показать, что он видел, знаками. Но Максанс сразу закрыл глаза. Он хотел не видеть, а слышать. Каждый раз доктор усложнял задание, добавляя новый рисунок. Через несколько недель Артур получил для описания целую стопку картинок. Тогда он сложил оружие, заговорил и описал их все. Он начал с самых первых, оказывается, он их не забыл: яйцо и молоток. Это его первые слова. Он продолжает, вспоминает все картинки с других сеансов: акация, луна, шляпа, свеча, гроза и песок. Покинув тишину и перейдя к слову, Артур заметил, что у него хорошая память. Он сразу заговорил безукоризненно грамотно. Это обескуражило его мать, да и не только ее. Профессор Максанс успокоил ее и завязал с этой жесткой и соблазнительной матерью до грусти плотский роман.

Клер повторяет последний отрывок фразы: «До грусти плотский роман». С улицы доносится сигнал клаксона, грузчики разом вскакивают. Они сбегают по лестнице и бригадир, свесившись на улицу, машет руками.

– Вот и подъемник, – с широкой улыбкой сообщает он Клер.

Металлическая платформа прижимается к подоконнику.

– Хотите спуститься из окна? – сладким голосом предлагает бригадир. – Закреплю диван, а вы оставайтесь. То-то народ порадуется. Нет-нет я шучу, понимаю, что вам этого не надо.

Двое грузчиков взгромождают диван в качающуюся люльку.

– Грузчики ловчее вас, – резко бросает Клер Летуалю.

– Да, наверное, когда речь идет о мышцах.

– Нет, о силе тяготения.

Она поворачивается на каблуках, кладет связку ключей на каминную полку – звяканье металла о мрамор. Она выходит, оставляя двери открытыми. Артур, оставшись наедине с грузчиками, смотрит, как они устанавливают диван на платформе. По улице разносится эхо мотора «Триумф». Быстрый, как нож, блик сверкает на алюминиевом хребте подъемника. Диван-кровать опускается вниз.

* * *

Три дня спустя, ночью, Артур катается по городу за рулем кабриолета с откинутым капотом. Две фары настойчиво следуют за ним по всем улицам. Не снижая скорость, он уходит вправо. Со стенающим сигналом преследующая его машина прижимает его к тротуару. Свет вращающейся мигалки его ослепил. Он закрыл глаза. Полицейские спрашивают, почему он ездит с выключенными фарами. Он не знает, что ответить. Не открывая глаз, он нащупывает в кармане бумажник, протягивает им документы.

– Вам не холодно в открытом кабриолете, доктор?

– Холодно.

– Срочный выезд, доктор?

– Да, срочный.

– Ну так поезжайте дальше с открытыми глазами, доктор.

Полиция исчезает. Артур повторяет слово: «срочно». Он набирает номер на мобильном телефоне.

Он у матери. Бела уверяет его, что Клер вернется. Надо потерпеть. Где она живет? Она сняла однокомнатную квартиру, почти вся мебель хранится на складе. В квартире ужасающий беспорядок. Бела рассказывает о холодильнике, в котором плесневеют забытые продукты, о том, сколько пыли накапливается, о разбросанном по полу белье; Клер не живет там, а только ночует. «Она утверждает, что начала новую жизнь, сумела отдалить всех мужчин от своего тела. Она больше не будет ждать того редкого мужчину, который забудется, но не забудет ее. Она хвастается своим одиночеством. А еще она не может привыкнуть к новому голосу. Это похоже на одержимость». Бела повторяет слова Клер. У нее вырывается рыдание без слез, она умолкает. Артур пытается ее успокоить.

– Я не понимаю свою дочь. Вы создали ей голос. Она хочет быть женщиной, это и привлекает ее, и пугает.

– Но ведь она женщина, – уверяет Артур.

– Моя дочь сама не знает, кто она. Иногда я задумываюсь, есть ли она еще среди живых.

* * *

Артур везде опаздывает. Он оказывается перед дверью своего кабинета, читает табличку, как пациент, как чужой: Сибилла Франк и Артур Летуаль, фониатры. Он усаживается в приемной. Впервые за много лет он внимательно разглядывает картину Магритта «Ключ от снов». Яйцо, окрещенное «акация», туфелька по имени «луна», шляпа-котелок под названием «снег», свеча-потолок, стакан-апельсин, молоток-пустыня. Он закрывает глаза. От этих слов и картинок хочется пить. Он открывает дверцу холодильника. Дверца тяжелая, чтобы открыть ее, он напрягает мышцы. На белой пластиковой полке – конверт с его именем. Он узнает почерк Протягивает руку – конверт холодный. В нем приглашение на выставку. На обратной стороне – фраза: «Что-то порвалось между нами, и вы сделали все, чтобы разбить это навсегда».