И вот, наконец, моя остановка. Выхожу из подземки, выкидываю изрядно потрёпанный букет в ближайшую урну и бегу под дождем вверх по тротуару. Зайдя в корпус, первым делом иду к стендам, чтобы узнать расписание. Народу полно, и подобраться к спискам удается не сразу. За это время я успеваю немного осмотреться по сторонам.

— Есть международники, группа один-один, а? — кричит, сложив руки рупором, невысокий темноволосый парень. К нему тут же подтягиваются несколько ребят, подхожу и я.

— Всем привет. Я — Ник Бестужев. У нас пара в двести восьмой. Алиев, Прохоров, Яковлева и… — переводит взгляд на меня.

— Кошелев.

Уверенно пожимаю руку и вопросительно вздергиваю бровь, в ответ на изучающий взгляд парня. Я — стопроцентный лидер. Этот, вижу, тоже. Ну, ничего, братан, придется потесниться. Будто читая мои мысли, Ник ухмыляется и кивает головой:

— Погнали. Нам туда. Все уже начинается.

Закидываю рюкзак на плечо и тащусь за Бестужевым вслед. А тот не замолкает ни на секунду. Его вводная лекция довольно проста и сводится к тому, кто и кем в нашей группе приходится. Сам Бестужев — внук министра иностранных дел и вроде как старший в этой странной иерархии. Шамиль Алиев — сын известного борца — в общем, грязь под ногами. Нет, Ник этого не произносит вслух, но это отчетливо читается между строк. Лерка Яковлева — дочка номера двенадцать Форбса, Прохоров — тут не надо и объяснять. Дальше по мелочи — сынок нашего посла в Италии, внучка известного театрального режиссера и, совсем уж ничего примечательного — задроты, дорогу которым на наш жирный факультет выстелили мозги, а не связи.

Проходим в просторную аудиторию, где нас ждет первая лекция по социологии, рассаживаемся кто куда. Я устраиваюсь поближе к выходу. Терпеть не могу галерку. Рядом падает Ник.

— Будем держаться вместе, — улыбается он.

— Можно.

В ожидании, пока древний как мир препод разложит свои конспекты, оглядываюсь по сторонам и на секунду нелепо открываю рот, не в силах поверить тому, что вижу.

— А это кто?

— Эта? Черная? — кривит губы Ник, проследив за моим взглядом. — Да никто. Пустое место. Сча… — Ник сверяется со списком. — Если я ничего не путаю, то это Евангелина Гонсалес, прикинь, имечко?

— Иностранка?

— Да наша она. Эти долбаные тестирования развязали руки всяким нищебродным задротам. Нас понудили иметь дело с плебеями.

— Это называется — равные условия для поступления.

— Дерьмо, вот как это называется, — ржет Бестужев, и резко меняя тему, замечает: — Ты лучше к Лерке приглядись.

Из неосвоенных только она. Недавно рассталась с Костей Лемовым. Есть шанс. Крутая телка. Я бы и сам ее оприходовал…

Криво улыбаюсь, хотя мне совсем не смешно. В принципе, я понимал, что, скорее всего, будет именно так. И никуда не деться от этих понтов и своеобразной иерархии. Мне-то что с этим дерьмом делать? Я не хочу выглядеть белой вороной. Но не уверен, что готов вести себя, как надменный мудак, лишь бы соответствовать установленным кем-то правилам. С меня хватает правил, навязанных мне отцом.

Невольно взгляд возвращается к Еве. Наблюдать за ней гораздо интереснее, чем за профом, лекция которого, кажется, тянется невозможно долго. Пытаюсь себя убедить, что дальше будет получше, но выходит не очень. Говоря откровенно, манал я эти международные отношения, как и все остальное. Будь на то моя воля — я бы связал свою жизнь с программированием. Вот, что мне нравится на самом деле. Проблема в том, что это никого не волнует. В нашей семье все рождаются либо дипломаты, либо военные. Точка. И у меня не хватает силенок на то, чтобы просто озвучить отцу, что хочу другого. Потому, что больше всего на свете я боюсь его разочаровать.

Стискиваю зубы и вновь возвращаюсь взглядом к Еве. Она кажется полностью сосредоточенной на лекции. А я вновь завожусь, глядя, как в задумчивости она покусывает кончик ручки.

У Бестужева тренькает новенький айфон. Совсем дебил, почему не на беззвучном? Профессор хмурится, делает ему замечание, а Ник делает вид, что проникся. Но как только препод отворачивается, вновь достает смарт.

— О, Карась пишет. Иван Карасев… Ну, ты, наверное, знаешь. Зовет нас на гулянку по случаю первого учебного дня.

В пятницу.

— Не уверен, что выберусь, — пожимаю плечами.

— Ты че? Надо быть обязательно. От таких приглашений не отказываются, Никит.

— Кит, — поправляю я.

— Что?

— Говорю, называй меня Кит. Так привычней.

— Да без проблем. Ты, главное, подтягивайся. Он дома устраивает тусу. Должно быть весело.

Киваю. И снова невольно кошусь на Еву. Она магнитом притягивает мой взгляд весь день, где бы мы ни были. Даже в столовке безошибочно ее нахожу. Хотя там толпа — дай боже. Она сидит за столом в углу и ест, очевидно, принесенный с собой бутерброд, и несмотря на то, что все другие столики забиты просто до отказа, рядом с ней не садится никто. Будто она прокаженная, или… я не знаю. Но отчего-то бешусь. Расплачиваюсь за свой заказ и, не дожидаясь Ника, иду прямо к ней. Опускаю поднос на стол, так резко, что она вздрагивает, а мой чай выплескивается на новенькую клеенку.

— Не занято?

— Н-нет…

Только я устраиваюсь с ней рядом, как перед нами материализуется Бестужев.

— Там свободный стол, — кивает куда-то вглубь зала.

— Да нормально. Нас и здесь неплохо кормят.

— Кит!

— Ник!

— Ну, смотри, как знаешь, — фыркает Бестужев и уходит.

Глава 3

Ева. Настоящее.

Это правда смешно. Знаю, потом придут совершенно другие чувства… Может быть, очень скоро придут, но… пока мне весело. Я и смеюсь, как уже давно не смеялась.

— Я сказал что-то смешное? — цедит Кит. И от этого мой смех обрывается, но еще некоторое время звенит под потолком.

— Очень.

Качаю головой и, несмотря на то, что отчаянно трушу, стараюсь держаться уверенно. Не зря же я столько работала над собой.

Никита отставляет чашку и встает со своего стула. А у меня приподнимаются тонкие волоски на теле. Он — магнит.

Чертов магнит, который притягивает их… и меня. И ведь ничего… абсолютно ничего не меняется, сколько бы ни прошло времени. Он — болезнь, которой я болею уже очень долго. Неизлечимая, изматывающая душу болезнь.

— Помнится, раньше я вызывал у тебя совсем другие чувства.

— Раньше… Тут ты действительно прав.

Отхожу от него ровно в тот миг, как он протягивает руку, чтобы меня коснуться. К счастью, мое движение выглядит естественно. И это хорошо. Не хочу, чтобы он подумал, будто имеет какую-то власть над моими чувствами.

— Ты же знаешь, что мне достаточно двух минут, чтобы показать тебе, как ты ошибаешься.

Мое дыхание прерывается. Потому что Кит прав. Он столько раз мне это доказывал… Чувствую, как жаркий румянец заливает щеки, и радуюсь тому, что из-за смуглого цвета кожи могу об этом не волноваться. Тело меня не выдаст.

— Давай лучше вернемся к цели твоего визита, — говорю я и наклоняюсь, чтобы достать из бара припрятанную бутылку вина. Мне определенно нужно выпить. Но сначала не мешало бы избавиться от Никиты.

— Передумала?

— Нет. То, что ты выкупил у банка право требования — ничего не означает.

— Выплата кредита просрочена на три месяца, Ева. Счета отца арестованы. Да и нет на них ничего. И у тебя… ничего нет. Смирись и не упрямься.

Новость о том, что мы просрочили выплату по закладной — становится для меня неприятным сюрпризом. Но не потому, что мне нечем платить. Тут Никиту, очевидно, ждет большой неприятный сюрприз. Да только плевать мне. Я давно уже не та девочка, которая в поисках помощи и участия готова продать себя. Жизнь научила меня ни от кого не зависеть и всегда иметь запасной план.

— Я не упрямлюсь, Никита. Я просто отказываюсь от твоего предложения. Оно мне не интересно. Совсем.

Одним стремительным движением Кит вскакивает со своего места и, схватив меня за руку, оттесняет к стене.

— У… отца… ничего… не осталось! Думаешь, я поверю, что он заложил бы дом, если бы у него была припрятана пара-тройка миллионов?!

— А кто тебе сказал, что он что-то припрятал?! Или что я хоть как-то от него завишу? Кто?! — выхожу из себя и двумя руками, что есть сил, толкаю его в грудь. Вот так всегда. Стоит нам оказаться вместе. Страсти вспыхивают, эмоции вырываются на поверхность, натянутые струнами нервы безжалостно рассекают плоть… И когда все заканчивается, я каждый раз, истекая кровью своей любви, собираю себя по ошметкам.

Мне мучительно больно. Мне мучительно больно за ту девочку, которая однажды любила. Которая на все, что угодно, была готова ради этой любви. Которая отдавала всю себя. Бескорыстно ему отдавала. А взамен… не получила вообще ничего. Кит делился со мной своими мечтами, выворачивал наизнанку душу, но его никогда… никогда не интересовало то, что творилось в душе у меня. Самоуверенный и обласканный судьбой, он думал, что такие, как я, не мечтают…

Кит отступает под моим бешеным напором, а из меня будто вынимают батарейку.

— Проваливай отсюда! — шиплю я.

— Я имею такое же право на этот дом, как и ты.

— Вот и вступай в права наследования. Разделим с тобой долги! Хочешь?!

— Этот дом по факту и так уже мой.

— В лучшем случае — наполовину, — отрезаю я, давая понять, что кое-что соображаю в делах наследования, а сама делаю себе пометку не забыть поинтересоваться, о какой сумме долга вообще идет речь. Не сомневаюсь, что смогу его погасить. Вот только… насколько мне это нужно? Свои деньги я могу потратить с гораздо большей пользой.

Единственное, что меня держит — Женька. Этот дом принадлежит моему сыну по праву.

— Смотрю, ты уже подготовилась.