Но он наслаждался возможностью постоянно угрожать Кэтрин, что отнимет у нее детей. Он грозил, что настанет день отмщения, когда он будет в состоянии осуществить это. И она не сможет жить спокойно, пока у нее не будет законного разрешения, дающего ей право опекать детей. Как раньше и утверждал Чарлз, существует единственный способ удовлетворить Вилли – крупная сумма денег. И Кэтрин в своих молитвах благодарила Господа, что тяжба по поводу наследства тетушки Бен закончилась в ее пользу, поскольку у нее осталась значительная сумма, при помощи которой она сможет откупиться от Вилли. Ее адвокаты сообщили, что для достижения успеха в этом деле Кэтрин придется пожертвовать по меньшей мере половиной ее состояния. И она изо всех сил уцепилась за эту надежду.

Помимо этого и беспокойства за здоровье Чарлза сейчас она была поглощена Рождеством. Ей хотелось сделать его как можно радостнее. На столе стояла жареная индейка, бренди полыхало в сливовом пудинге, малышки с пронзительным визгом носились по дому и закричали от восторга, когда на рождественской елке загорелись свечи; позже появились слуги, все закружились в хороводе вокруг елки и запели рождественские гимны. Кэти клевала носом, сидя на коленях у отца, и Чарлз выглядел умиротворенным, радостным и не таким больным и усталым. Хотя это просто могло показаться при свете огня…

Позднее, когда Кэтрин укладывала девочек в кроватки, Клер весело сказала:

– А правда, Кэти совсем еще дитя, она ведь собралась уснуть на коленях у папы!

– Я не маленькая! – запротестовала Кэти. – И я не смогла бы уснуть, потому что его часы больно надавили мне на ухо. Я даже слышала, как они тикают у него в кармане.

– Ой, мамочка, а папа-то почти спит. Он ведь останется дома, правда?

И две пары карих глаз пристально посмотрели на Кэтрин. Ей доводилось видеть похожие испытующие глаза очень часто: в зале парламента, на вокзалах, возле камина и с подушки, что лежала рядом с нею. Это были глаза Чарлза. И что-то в ее душе воскликнуло: «Что бы ни случилось, со мной всегда останется его частица». Она тут же выбросила эту мысль из головы и быстро сказала:

– Папа будет дома до субботы, а потом он станет приезжать к нам два раза в неделю. Разве этого не достаточно, ведь папа такой занятой человек! – Она зажгла ночник, а потом склонилась над девочками и поцеловала каждую в карие глазки. – И помните, милые, – проговорила она при этом, – папа всегда очень-очень любит вас.

В Ирландии люди по-прежнему говорили, что не станут подчиняться диктату церкви, но все-таки все больше и больше боялись бросить вызов и ослушаться своих приходских священников. Однажды на мессе, увидев среди своих прихожан нескольких парнеллитов, священник заметил: верная паства знает, что надо сделать с ними, когда они выйдут из церкви на улицу. И совсем молоденький мальчишка, осмелившийся приветствовать Парнелла, был безжалостно избит с легкой руки его сельского священника. Угрожающая рука церкви сжималась все сильнее.

Снова начали раздаваться непристойные песенки про Китти О'Ши. И теперь проявления ненависти, так же неуправляемые, как и проявления любви, стали сильнее обнаруживаться в собиравшейся толпе. Иногда Парнелл не мог услышать своего голоса из-за грубых, злобных выкриков. Майкл Давитт, живший согласно своей репутации святого, предложил Парнеллу выступить с его трибуны, убеждая Чарлза в том, что только тогда он сможет произнести свою речь спокойно, без помех.

На это Парнелл ответил с присущим ему достоинством и самообладанием:

– Передайте Майклу Давитту, что я еще ни разу не спрашивал его разрешения, где и когда мне выступать в Ирландии. И впредь не стану этого делать.

Но поле битвы постепенно ускользало из-под его ног. Его кандидаты в Слайго и Карлоу[47] оба потерпели поражение. Хуже всего, что опять случались проявления физического насилия. Иногда в него летели камни и комки глины. А в Килкенни кто-то из темноты швырнул в него негашеной известью, которая разъела ему лицо, и на несколько дней Чарлз ослеп.

Он вернулся домой в темных очках и с повязкой на глазу.

– Чарлз, что случилось? – в ужасе вскрикнула Кэтрин.

– Да так, дьявольски неприятный несчастный случай. Мне в глаза попала известь, и они воспалились. Почти три дня я ничего не видел. Но доктор Кенни уверяет, что это повреждение не навсегда.

– Ах, эта ужасная, дикая страна! – пылко воскликнула Кэтрин. – Я рада, что ни разу не видела ее!

– Полно тебе, Кэт. Ты прекрасно понимаешь, что была бы очарована ею, как и все. Из-за нескольких сумасшедших я не собираюсь возненавидеть ее.

– Этих, как ты выражаешься, сумасшедших гораздо больше! Я читаю газеты.

– Значит, перестань их читать, – спокойно произнес он.

– О любимый! А что, если ты ослеп навсегда?!

– Это было бы ужасной бедой для меня. Потому что тогда я не смогу увидеть тебя в день нашей свадьбы. Ты понимаешь, что нам осталось подождать всего какой-то месяц? Ну, может, чуть больше…

– Чарлз, ну пожалуйста, побудь пока дома. Умоляю тебя. Я так боюсь!

Он снял очки и посмотрел на нее глазом, не прикрытым повязкой. Она увидела, как обозначились скулы на его изможденном лице. Он выглядел совершенно больным, постаревшим и усталым. Ну как она могла не бояться за него?

Однако он с улыбкой заверил Кэтрин, что ее опасения абсолютно беспочвенны.

– Уверяю, никто и ничто не убьет меня прежде, чем я подойду с тобой к алтарю. Никто! Ни епископы, ни священники, ни невежественные крестьяне, ни английское правительство, ни даже сам архангел Гавриил!


И вот наконец наступила середина июня – день их свадьбы.

Она надела платье из серого шелка и маленький тюрбан с фиалками. Нора помогала ей одеваться и укоризненно ворчала, что она слишком долго копается.

– Не следует заставлять ждать мистера Парнелла. Он уже полчаса ходит взад-вперед в гостиной. Он нервничает, как юноша!

– Что ж, веришь ты или нет, – проговорила Кэтрин, напудривая щеки, – я тоже чувствую себя сейчас как совсем юная девушка. Разве тебе не кажется это смешным?

Нора сдержанно ответила, что, наверное, испытает это, наряжаясь на собственную свадьбу, когда придет время.

– Ты ведь не совершишь моих ошибок, – решительно произнесла Кэтрин.

– Я никогда не смогу влюбиться в кого-нибудь так сильно, как ты, мамочка, – немного грустно ответила Нора. – Иногда я просто ненавидела мистера Парнелла. Но, наверное, это восхитительно любить так, как ты!

– Да! – выдохнула Кэтрин. – Да, это так.

– О мамочка, не надо плакать! – воскликнула Нора. – Нельзя! Ты все испортишь. А ведь сейчас ты так прекрасна!

Кэтрин прижала дочь к себе, пристально заглядывая ей в глаза.

– Ответь, я была скверной матерью для Джералда и Кармен? – горячо спросила она. – Я никогда, никогда не хотела этого!

– Иногда… – начала было Нора и вдруг всхлипнула. – Мамочка, поверь, мы всегда любили тебя. Всегда! А теперь поторопись. Не заставляй мистера Парнелла ждать. Вот видишь, как я забочусь о его чувствах. А ты такая красивая, мамочка, как невеста!

Чарлз с нетерпением ожидал ее у лестницы.

– Ну что, пошли, дорогая. Настало время пойти под венец, Кэт.

Пока она медленно спускалась вниз, он улыбался, и глаза его сверкали, как раньше.

– Вот, возьми свой свадебный букет. – Он протянул ей белую розу, но, прежде чем приколоть ее к груди Кэтрин, нежно поцеловал цветок.

В дверях стояли Нора, две младшие сестренки и слуги. Они пожелали им счастья, и Чарлз, взяв Кэтрин под руку, вывел ее из дома.

Самый быстрый конь, Диктатор, был запряжен в фаэтон, ожидавший их на улице. Они заметили нескольких журналистов, возле которых уже собиралась толпа. Люди прибывали и прибывали. Газеты весьма интересовались этим запоздалым браком двух возлюбленных со столь печальной репутацией.

Чарлз помог Кэтрин взобраться в фаэтон, взял из рук грума поводья и как следует стегнул коня. Потом широко улыбнулся.

– Смотри, они собираются поехать следом за нами. Только им ни за что не поспеть за Диктатором.

Кэтрин, истинная дочь своего отца, была глубоко огорчена, что у них не будет церемонии в церкви. Однако контору чиновника-регистратора на Стейнинг украшали вазы с летними цветами, а манеры его были весьма степенными и ничем не уступали поведению церковного проповедника. Кэтрин показалось, что до нее донесся голос ее любимого отца, и у нее появилась убежденность в том, что, пусть они женятся и не в церкви, у них есть церковное благословение на этот брак. Когда она протянула руку, чтобы на нее надели обручальное кольцо, ее губы предательски задрожали. Они с Чарлзом всегда принадлежали друг другу, но теперь их любовь освящена законом. Она не без грусти оглядывала контору, при этом упорно думая о том, что, хотя здесь нет ни алтаря, ни свечей, ни торжественной атмосферы, они с Чарлзом все равно пребывают под неусыпным взглядом Господа.

На обратной дороге в Уолшингэм-Террас солнце ярко освещало их лица. Чарлзу пришлось держать поводья одной рукой, ибо другая сжимала руку Кэтрин. Это будет их самым привычным и заветным любовным жестом до самой старости, думала она. А нынешние успокоение и умиротворенность останутся с ними надолго и после того, как прекратятся самые страстные объятия.

Возле дома собралась Толпа. Чарлз и Кэтрин несколько минут стояли молча, принимая бурные овации. Когда же к ним направился один из газетчиков, Чарлз предупредительно поднял руку:

– Оставьте мою жену в покое. Очень скоро я выйду к вам и отвечу на все вопросы.

«Моя жена…» Кэтрин почувствовала, что щеки ее зарделись, как у совсем еще юной девушки. Они прошли в гостиную, где их дожидалась Нора с малышками, а верная Эллен уже накрыла стол для праздника. Комната была полна цветов, на комоде виднелась стопка поздравительных писем и телеграмм. «Как много добрых пожеланий», – подумала Кэтрин с благодарностью. А ведь она сама представляла собой огромную опасность для Ирландии и ее дела, но все эти люди простили ее!