Вцепившись в руль, еду обратно в отель. Захожу, вижу – Дакота нервно меряет шагами комнату.

– Ты куда подевался?

Ставлю кофе у телевизора.

– Съездил, кофе нам раздобыл. Будить не хотел, думал, успею.

Дакота кивает, и после моих объяснений в ее осанке появляются ощутимые изменения.

– Я боялась, что ты слинял.

Пожимаю плечами.

– Куда, например?

– Назад, в Бруклин, – тихо поясняет она.

Поставив соломинку на стол, стягиваю с нее упаковку.

– Не глупи. Была охота тащиться в Мичиган, чтобы здесь тебя бросить. – Отпиваю глоток «фраппучино». – Угадай, кого я там встретил.

Дакота сидит на кровати, скрестив ноги. Стараюсь не задумываться о том, что на ней лишь футболка и хлопковые трусики.

– Кого? – спрашивает она, не отрываясь от кофе. Голова у нее уже высохла, и волнистые локоны обрамляют лицо. Мне всегда нравились ее волосы. Бывало, потянешь кудряшки, и те подскакивают, как пружинки.

А как они пахнут! А какие шелковистые на ощупь!

Уймись, Лэндон .

Возвращаюсь к прерванному разговору.

– Джессику Риз. Она работает в новом «Старбаксе» возле торгового центра.

Дакоте даже не пришлось напрягаться, чтобы вспомнить. Таково свойство нашего городка: ты можешь годами здесь не появляться, но никогда его не забудешь.

– Передавала тебе привет, – сочиняю я.

Дакота подхватывает соломинкой капельку пены.

– Она никогда мне не нравилась. От нее сплошной негатив.


Перемолвившись с тетушкой, Дакота готова ехать в больницу, проведать больного отца. Он лежит в Сионе, где в прошлом году возвели новый корпус. Учитывая, что местные без конца жалуются на экономику, странно видеть новые постройки. Ну ладно, «Макдоналдс» и «Старбакс», это я еще понимаю, но зачем громоздить стоэтажный торговый комплекс с бутиками и ресторанами? Если у жителей туго с деньгами, то кто будет там отовариваться?..

В регистратуре я называю наши фамилии. Медсестра, нацепив улыбку и зажав под мышкой планшет, ведет нас в палату. Больничные запахи навевают тоску, сразу вспоминаешь о мучениях и недугах. Меня передергивает. Над всей этой антисептикой витает тяжкий дух смерти.

Мы двигаемся по нескончаемому коридору, и я невольно заглядываю в палаты. Я знаю, что это некрасиво, однако не могу удержаться. Рассматриваю людей, прикованных к смертному ложу. Положа руку на сердце, они ведь здесь умирают. Как подумаю – тошно становится. А если для кого‑то я стану последним живым человеком, которого ему суждено увидеть?..

Дейл сидит на кровати, прикрыв глаза. Проходит пара секунд, а он все не просыпается. Неужели отошел? Мурашки поползли по спине.

Если он умер, пока мы пили кофе…

– Мистер Томас, вас пришли навестить дочь и зять, – произносит сестра. Ее густые черные волосы стянуты на затылке в конский хвост. Она искренне верит, что мы с Дакотой женаты. И все же что‑то в ней вызывает симпатию. Быть может, то, что в ее глазах нет сочувствия, когда она обращается к Дейлу. На Дакоту она смотрит иначе, чем на монстра, лежащего перед нами. Его бледная кожа испещрена желтыми пятнами и багровыми синяками, глаза запали, а щеки ввалились, обострив линию скул.

В палате умирающего царит многозначительная пустота. Ни цветов, ни открыток, никаких свидетельств того, что его навещают. Хотя я, конечно, и не ожидал тут праздничного оркестра. Наконец, мы попадаем в его поле зрения, и первым Дейл замечает меня. Посмотрев на меня так, точно понятия не имеет, кто я такой, он обращает взгляд на дочь. Поднимает тонкую руку и манит ее пальцем.

– Я не… не думал, что ты приедешь.

У него хриплый голос, и дышит он с присвистом. Руки тонкие, точно прутики, кости торчат.

Дакота напускает на себя храбрый вид. Если бы я ее плохо знал, мне и в голову бы не пришло, что она дико подавлена и дрожит от страха. Подруга держится молодцом, и за это я поглаживаю ее по спине.

– Я не собиралась приезжать. – Дакота подходит чуть ближе к больничной койке. Ее отец подключен к нереальной куче аппаратов. – Просто мне сказали, что ты умираешь.

Дейл и глазом не повел.

– Да, так врачи говорят.

Чтобы отвлечься, я читаю вывески на стене. На виду – диаграмма болевых ощущений, по шкале от нуля до десяти. Ноль – улыбающийся смайлик, десять – красное лицо. Здесь нет ни одного улыбающегося. Интересно, какой у него уровень боли. Если выше пяти, то жалеет ли он, что про пил жизнь?

Такие люди, как он, вообще о чем‑нибудь сожалеют? Ему, наверное, и в голову не пришло, что, как только он умрет, его дочь останется одна на всем белом свете. Не сказать, чтобы от Дейла был особенный толк, но у нее вообще никого не осталось, да теперь ей еще разгребать результат его жизненных предпочтений. Двадцатилетней девчонке придется хоронить отца.

Наконец, он впервые обращает внимание на меня. И у него даже хватает наглости спрашивать:

– А этот с чего заявился?

– Затем, что ты умираешь, и он вызвался проводить меня из Нью‑Йорка, – неприветливо отвечает Дакота. Противно видеть, как он ее мучает. В присутствии отца у нее меняются голос и даже осанка.

– Какое одолжение, – хмыкает Дейл, смерив меня снисходительным взглядом.

Пытаюсь найти хоть что‑то, хоть какую‑то причину, чтобы пробудить в себе жалость к умирающему.

Дакота присаживается на его постель и спрашивает:

– Как ты себя чувствуешь?

– Как при смерти.

Она улыбается. Неуверенной, робкой улыбкой, но все‑таки.

Махнув в мою сторону костлявой рукой, Дейл говорит:

– Не могу при нем разговаривать. Пусть уйдет.

– Пап… – Дакота не оборачивается.

Я и сам рад уйти.

– Конечно, не хочет, чтобы ему напоминали, каких гадских дел он наворотил.

Я приближаюсь к постели.

Дейл дернулся.

– Пошел вон, наглец. Увел мою дочь и еще заявился. А эта – вся в мамашу… – Он закашлялся, хватает ртом воздух.

Мне плевать. Отодвинув Дакоту, склоняюсь над ним и чувствую себя великаном. Да я запросто положу конец этому унижению, раз и навсегда…

– Лэндон! – Дакота хватает меня за руки.

Куда меня черт дернул? Стою, занеся кулаки для удара. Решил угрожать человеку, которому уже нечего терять. Мне и не снилось, какую лютую ненависть я носил в себе все эти годы. Теперь понятно, как люди срываются, даже самые чистые и целомудренные.

Делаю выдох, отхожу от больничной койки.

– Я оставлю тебе машину, – говорю я и выхожу из палаты.

Напоследок бросаю взгляд на прикованного к постели мерзавца. Он лежит, ссохшийся и бессильный, на осунувшемся лице застыл взгляд, при виде которого все простишь и забудешь. Не забудешь лишь одного: как жестоко он избил родного сына. На парне не осталось живого места.

Хватая ртом воздух, выхожу из здания. Присаживаюсь на скамейку, выдерживаю с полчаса и сбегаю. Видеть взгляды больных – то еще удовольствие. Пойду куда глаза глядят, лишь бы здесь не задерживаться. О чем я думал, когда решился сюда прийти?

Слоняюсь по парковке, от нечего делать пересчитываю автомобили. Проверяю вызовы на телефоне. Звоню тете Риз. Отчитав меня за то, что не сообщил о приезде (а именно по этой причине Дакоту не потребовалось подвозить), тетушка предлагает мне встретиться в новом «Старбаксе». Джессика отработала свою смену и ушла, так что возражений нет.

Мы с тетушкой обнялись, она села и тут же поняла, что что‑то стряслось.

– Лэндон, что у вас происходит? – Сколько бы она ни двигала головой, прическе хоть бы хны. Производители лака на ней состояние сколотили. Интересно, у них есть программы поощрения за пожизненную лояльность бренду?

– Дейл при смерти. – Я пожимаю плечами. – Мама на сносях, а я, видимо, провалю сессию. Все, как обычно.

– Ну, чувство юмора тебя не покинуло, – усмехается Риз. – Как поживаешь? Как Нью‑Йорк? Я соскучилась по тебе и по маме. А как тебе ее муж? Он хороший человек? Как поживает его сынишка? Э‑э… Хардин?

– Хардин. Вы же с ней постоянно созваниваетесь. – Пью кофе. Уже третий стакан за сегодняшний день.

– Ну, это другое. А может, она лукавит, я не знаю. Она хоть там счастлива?

– Ага. – Я киваю. – Счастлива, даже очень.

– Ты надолго к нам?

– Да так, пробуду денек‑другой.

Мы сидим три часа. Смеемся, вспоминаем былое, делимся новостями. После того, что случилось с утра, настроение у меня понемногу выравнивается. О Норе молчу, ни словечка.

Возвратившись в отель, я вижу, что Дакота в постели. Странно, белый день на дворе. Она так и легла, не снимая ботинок. От хлопка двери вздрогнули хрупкие плечики. Я почему‑то уже знаю: он умер. Наконец‑то он умер.

Непростительно думать такое о человеке.

Но, к черту мораль, так и есть.

Подхожу к ней, сажусь на постель. Девчонка совсем исхудала.

Я беру ее на руки. Она невесомая, точно птичка, легко умещается на коленях.

– Мне очень жаль, – говорю, потирая ей спину.

Дакота всхлипывает, уткнувшись в мое плечо. Обхватывает руками за шею, из глаз катятся слезы.

– А мне – нет.

Она не жестокая, это все от обиды. Я ее не виню. Когда умирает злодей, его трудно оплакивать, пусть даже это отец. Покойников принято выставлять неким таким совершенством, посвящать им цветистые речи. Противно. Тухлые принципы.

Проходит какое‑то время, Дакота наплакалась, слезы высохли. Она слезает с моих колен и идет в туалет. Готовы ли мы оставить прошлое в прошлом? Позабыть обо всем? Не только о море пролитых слез, но и о радостях? О том, как гонялись за светляками в ночи и за солнышком средь бела дня. Обо всем, обо всем, обо всем. С этой девушкой связана большая часть моей жизни, так готов ли я ее отпустить?