Было почти половина двенадцатого ночи, когда они приехали на угол 120-й улицы и Риверсайд-драйв в необитаемый особняк, принадлежавший другу Кейна. Особняк был идеальным местом для вечеринки на Хэллоуин. Легенды ходили о его подземных туннелях и переходах, которые неведомо зачем вели к реке, что послужило предметом бесконечных обсуждений на протяжении вечера. Кейн решил нарядиться кинематографическим Тарзаном, с кожаным хлыстом и во взъерошенном черном парике, чтобы подыграть Грейс в роли Джейн.

Хэллоуин не был ее любимым праздником. Когда она шла по улицам Манхэттена в Хэллоуин, то часто не могла сказать, кто из прохожих ряженый, а кто нет, и это нервировало ее.

Когда Грейс впервые увидела Лэза, стоявшего в полутемном вестибюле, что-то дрогнуло в ее душе, хотя лицо его было скрыто вуалью, полями низко надвинутой шляпы и зеркальными солнечными очками. Она сказала: «Привет!» — и тут же облила его пивом, нервно пожав затянутую в перчатку руку.

— Смотрите, я злопамятный, — сказал Лэз, вытирая руки коктейльной салфеткой. Грейс знала, что первое впечатление часто обманчиво — с ней такое уже случалось, — но в этот раз все было иначе. Когда Лэз спросил Хлою, не хочет ли она посмотреть особняк, Грейс подумала, что с его стороны будет очень любезно попытаться развлечь ее подругу, но тут же вспомнила, что ее кавалер — Кейн, и повернулась к нему.

— Знаю, — сказал Кейн. — Женщины и собаки — он словно гипнотизирует их.

Впрочем, этот гипноз действовал не только на женщин и собак, но абсолютно на всех. Людей влекло к Лэзу, словно к пропавшему без вести и наконец нашедшемуся другу.

Грейс поразило, что под конец вечера Лэз (уже снявший вуаль, но из уважения к Г. Дж. Уэллсу оставивший солнечные очки и перчатки) знал интимные подробности, касавшиеся всех присутствующих. Конечно, они тоже знали о нем: из статей, которые он писал для «Эсквайра», и выступлений на телевидении, но, главным образом, они знали его по награде, которой «Международная амнистия» удостоила его за книгу, посвященную Косово, откуда он только что вернулся. В этой книге, названной «Пробуждение призраков», документально описывались шесть недель, проведенные им под маской немого мусульманского пленного в сербском концентрационном лагере с целью собственными глазами увидеть и запечатлеть творящиеся там зверства. Рассказ Лэза, который все сочли душераздирающим, вознес его на пьедестал, куда более привычный для рок-звезды, чем для журналиста. Книга шла нарасхват как последняя сенсация и вскоре была переиздана. Лэз даже вошел в число номинантов на Пулицеровскую премию. Грейс читала отрывок в «Вэнити фаер». Нелишним оказалось и то, что Лэз был фотогеничен и красноречив и производил впечатление человека, для которого деньги и признание ничего не значат, что вызывало к нему еще большее уважение.

Пока Лэз оживленно говорил о воздействии, которое оказывает война на осиротевших детей, Грейс старалась слушать внимательно, но понимала только, что, когда он смотрит на нее, а он делал это часто, щеки ее заливает румянец, словно он мог вслух рассказать, как она старательно совлекает с него в своем воображении покровы Человека-невидимки.

После вечеринки они вчетвером отправились в северную часть Риверсайд-драйв, за могилу Гранта, где был припаркован «сааб» Лэза. Дождь перестал, но похолодало. Лэз накинул свой пиджак на плечи Грейс и взял ее за руку. Они даже шагали в ногу.

«Человек-невидимка» сильно напугал Грейс еще тогда, когда она ребенком смотрела этот фильм. Родители оставили ее с новой няней, а та выключила везде свет и задернула шторы, чтобы создать настроение, соответствующее просмотру картины. Недели и даже месяцы спустя у Грейс сохранилось отчетливое чувство, будто кто-то преследует ее по дороге в школу, а когда она принимала душ, Человек-невидимка кончиками пальцев щекочет ей спину.

Но к Лэзу все эти старые ассоциации были неприменимы.

Лэз отвез всю их компанию в квартирку Грейс, расположенную на последнем этаже роскошного здания. Грейс сварила шоколад, и вся четверка уселась играть в «Погоню». Когда гости уехали, Грейс сняла свой костюм, подобрала вуаль, которую Лэз оставил на кофейном столике, накинув ее на плечи, и устроилась на подоконнике допивать шоколад.


Грейс вставила фотографию обратно в рамку. За время, минувшее с того Хэллоуина, они с Хлоей разошлись, но она не могла вспомнить почему. Когда они виделись в последний раз? Год назад или около того. Их жизни были слишком различны, да и, по правде говоря, Хлоя и Лэз никогда не испытывали друг к другу теплых чувств.

Грейс представила, что бы произошло, войди он прямо сейчас в дверь. Он мог, она знала, мог сделать это в любой момент. Так уже бывало. Нет причин не верить, что это может повториться. Грейс никогда не спрашивала себя, почему он с ней. Слишком ясен был для нее ответ. Она была свидетельницей периодов затишья, которые часто оборачивались черной депрессией, когда он с трудом приходил в себя, иногда не звоня целыми днями. Она давала ему возможность перевести дух, всегда радовалась его возвращениям, не задавая вопросов и не требуя ответов. Он чувствовал себя с ней в безопасности и, не рискуя, мог вновь исчезнуть, потому что знал: она никуда не денется и всегда будет заполнять собой эти промежутки.

В первый раз он ушел вот так на два дня, доведя Грейс до жуткой истерики. Накануне они проговорили всю ночь до самого утра и, казалось, никогда не были ближе друг к другу. Лэз рассказал, как отец бросил его, трехлетнего, и добавил, что не перенесет, если ему придется потерять и ее тоже. Он наконец уснул, и, спящий, был похож на маленького ребенка. На следующий вечер, когда он не пришел домой к ужину, Грейс обзвонила его друзей и родных и, в довершение, полицию и больницы.

Франсин Шугармен нанесла еды на дюжину человек и держала стражу в квартире Грейс. Она предложила даже остаться на ночь, с этой целью прихватив из дома спальный мешок и одеяло с электроподогревом, из-за которого сразу же перегорели все пробки. Кейн принес салат из сига; мать Грейс — запеканку и упаковку настоящих английских блинчиков, которые она отыскала в особом магазине. Родственники из Нью-Хейвена, которых Грейс не видела много лет, заскочив на часок, уселись рядком на стоявшей под углом кушетке — как на детском утреннике. «Кто умер?» — пошутил Берт Шугармен, оценив разнообразие угощений и гостей.

Грейс все еще помнила выражение лица Лэза, когда он вошел в комнату, набитую встревоженными людьми, и как все они набросились на него, требуя объяснений.

— Где тебя черти носили? — грозно вопросила мать Грейс.

— Где ты был? — подал голос Милтон.

— Мы тут все из-за тебя переволновались — просто с ума сойти, — сказала Франсин.

— Что, трудно было хотя бы позвонить? — буркнул Берт.

Лэз пожал плечами и поцеловал Грейс в щеку, умело скрывая неудовольствие.

— Если бы я знал, что меня ожидает такой прием, я бы побрился, — ответил он и рассмеялся, но под этим смехом таился ледяной взгляд, от которого Грейс до сих пор бросало в дрожь, словно это ей надо было извиняться за устроенный переполох.

Присутствующие вновь заняли свои места и дружно, с облегчением вздохнули:

— Слава богу, с тобой все в порядке.

Когда Лэз пропал во второй раз, она позвонила одному Кейну.

— Не волнуйся, я его разыщу, — ответил он. — Думаю, я знаю, где он может быть.

Четыре часа спустя Кейн с Лэзом вошли в дом. Оказывается, Лэз сел в машину и просто поехал куда глаза глядят, пока не добрался до обиталища Кейна на озере. Кейн нашел его сидящим на переднем крыльце дома. Грейс помогла Лэзу снять ботинки и уложила в постель, наблюдая за ним, пока он не уснул.

— В следующий раз никого не зови, Грейси, — сказал он, наконец проснувшись, двое суток спустя. — Никто не понимает меня лучше, чем ты. Даже Кейн. Я всегда буду возвращаться. Обещаю. Поверь мне.

В третий раз он отсутствовал намного дольше — Грейс не могла точно припомнить насколько. Она поклялась никому ничего не рассказывать, каждый вечер ожидая, что Лэз вернется в квартиру, в которой он определенно решил больше не жить.

Последующие несколько отлучек Лэза вспоминались еще более смутно, поскольку со временем Грейс стала придавать им все меньше и меньше значения. Она знала, что любые попытки расспросить его ничего не дадут. Он просто не станет ей отвечать. И хотя Грейс честно пыталась найти лазейку в баррикадах, которыми окружил себя Лэз, ему удавалось ускользнуть от нее за спиной.

Брачные обеты всегда казались Грейс недостаточными. И даже если бы наравне с обетами любви, уважения и заботы Лэз принес ей обет физического присутствия, это все равно не удержало бы его дома.

Исчезновения Лэза не были обычными «мужними загулами». Он не торчал за бутылкой с друзьями, тяжело навалившись на стойку прокуренного бара, не засиживался за покером, не играл с дружками в боулинг и даже не шлялся по стрип-клубам. С такими загулами было бы проще смириться. Дружки — дружками, что уж тут. Но Лэз не ходил «налево». Он попросту исчезал.

В конце концов Грейс приноровилась к ритму его уходов и возвращений, к приливам и отливам в его поведении. Она стала готовиться к каждому исчезновению, удерживая свою осажденную крепость с силой, равной силе его отступничества, так, чтобы к тому времени, когда Лэз даст ей окончательный расчет, не оказаться застигнутой врасплох.


Положив фотографию обратно в ящик, она закрыла кладовку. Из-за слоя пыли и отпечатков пальцев на пластмассе, скрывавших изображение, Лэз и вправду казался почти невидимым.

3

Идеальная пара

По вторникам у Марисоль был выходной, поэтому Грейс вполне могла позволить себе расслабиться и не метаться по дому в попытках создать видимость двух жизней. Действительно, необходимость держать себя под контролем становилась все важнее, так как Грейс часто упускала из поля зрения слишком многое, что само по себе могло дать пищу для подозрений.