— Присцилла уже показала вам весь дом?

— Да, почти все комнаты. — Фелисити пожала плечами, не понимая связи.

— Что в этом доме бросилось вам в глаза прежде всего? — Он обвел рукой мебель и две свечи, освещавшие гостиную.

Фелисити осмотрелась.

— Только приемные комнаты обставлены хорошо. Остальная часть дома почти пустая.

— Вот именно! О чем это говорит?

Грант встал и, взяв за руки Фелисити, тоже поднял ее на ноги.

— Ваша семья бедна, хоть и знатна, но вы хотите сохранить видимость благополучия… По крайней мере, наверное, пока ваша сестра не выйдет удачно замуж.

Близко.

— Но финансовые трудности меня не пугают. Я жила и в гораздо худших условиях, когда у меня и двух свечей не было, а спать приходилось на тюфяке, брошенном на пол. Я могу заменить кухарку и сэкономлю вам на ее окладе. Я могу шить…

— Остановитесь, прошу вас!

Он мягко положил руку ей на плечо и посмотрел прямо в глаза. Такое невинное создание!

— Фелисити, моя сестра не единственная, кто ждет удачного брака. Нам всем нужно удачно жениться. Только тогда мы сможем получить наследство.

Глаза Фелисити выразили смятение. Она снова закусила нижнюю губу. Та уже сделалась вишнево-красной и приобрела соблазнительную припухлость.

На миг Гранту представилась совсем другая брачная ночь. Ночь, когда он не вернулся в Лондон, а завалился в постель с этим ангелом. Проклятие! Такие мысли делу не помогут. Он снова перевел взгляд на ее глаза.

— Вы должны кое-что узнать, Фелисити. Мои братья, сестры и я пользуемся не самой лучшей славой здесь и в Шотландии. Нам даже дали прозвище «Семь Смертных Грехов».

Она непонимающе воззрилась на него. Несмотря на то, что в Лондоне не было такой газеты, которая не освещала бы регулярно выходки детей Синклер, Фелисити, похоже, не была знакома с их историей.

Поэтому Грант продолжил:

— Не так давно наш отец выставил нас из дома и отправил в Лондон с тем, чтобы мы хорошенько обдумали свое поведение, заявив, что на наследство мы можем рассчитывать, только если возьмемся за ум и станем достойными фамилии Синклер. Те из нас, кто не преуспеют в этом начинании, будут отлучены от семьи и оставлены без пенни в кармане.

— Но здесь вас только четверо: вы, Присцилла, Локлен и Киллиан, — с подозрением в голосе произнесла она.

— Это потому что мой старший брат Стерлинг и сестры, Айви и Сьюзен, вышли замуж. В глазах отца они искупили свои грехи.

Глаза Фелисити засияли.

— А теперь и вы искупили!

— Нет, нет. — Грант повесил голову. — Я совсем в другом положении. — Он медленно набрал полную грудь воздуха и так же медленно выдохнул. — Фелисити, представьте: я помолвлен со знатной женщиной, дочерью друга моего отца. И вдруг после ночной карточной игры и пьянства я случайно женюсь на другой… На вас. — Он поднял голову и посмотрел на Фелисити. — Женитьба на вас при таких обстоятельствах опозорит мое родовое имя, если об этом станет известно в обществе.

Из-за того, что в комнате царил полумрак, Грант не был уверен, но ему показалось, что на глазах Фелисити выступили слезы.

— У меня нет выбора. Прошу, вы должны меня понять. Я не хочу вас обижать, но, если наш брак не будет аннулирован, прежде чем о нем узнают отец и невеста, я пойду по миру.

— А если наш брак будет расторгнут, это погубит меня…

Когда Грант не ответил сразу, Фелисити сорвалась с дивана и бросилась к двери, но на полдороге остановилась.

— Мне… Мне некуда идти. Никто из друзей не захочет со мной разговаривать, даже смотреть на меня. — Она посмотрела на него через плечо. Грант заметил, что она дрожит. — Умоляю, позвольте хотя бы переночевать у вас, милорд.

У Гранта защемило сердце: его беспечное поведение могло разрушить жизнь этого невинного существа. Но положение было безвыходным.

— Ну конечно, вы можете остаться.

Ее плечи расслабились.

— Я даже настаиваю, чтобы вы пожили у нас, пока брак не будет признан недействительным.

Похоже, это несколько улучшило ее настроение. Но он знал, что должен быть предельно откровенен с ней. Жестоко давать ей надежду, даже призрачную.

— Но только на короткое время, пока все не решится. Ведь только так я могу быть уверен, что нашу тайну никто не узнает.

Спина Фелисити напряглась, но она покорно кивнула.

— Это очень великодушно с вашей стороны, милорд, — холодно сказала она и медленно вышла из комнаты.

Боже! Совсем не так он представлял себе этот разговор. Грант прислушивался к ее шагам на лестнице, пока они не стихли. И снова его взгляд устремился на графин.

Пустой…

Как же знакомо было ему это ощущение!


Небо посветлело, солнце еще не вышло, но это не мешало его лучам золотить крыши особняков на западной стороне Гроувенор-сквер. Фелисити сбежала по ступенькам и пошла быстрым шагом к стоянке извозчиков, которую заприметила на Брук-стрит за углом.

Она рисковала. Три мили городских дорог отделяли Гроувенор-сквер от Ньюгейтской тюрьмы. Она не знала, успеет ли вернуться, прежде чем в доме заметят ее отсутствие, но должна была попробовать. Разговаривая вчера вечером с миссис Уимпол, она узнала от кухарки, что Синклеры редко завтракали до полудня, так как всегда очень поздно выбирались из дому. Если это правда, у нее на все про все было часов шесть.

Забравшись в экипаж, она положила рядом с собой на сиденье завернутый в газету пакет с хлебом и сыром, который получила от миссис Уимпол, и прижала его рукой, чтобы он не упал на грязный пол, если экипаж занесет на повороте. Кто знает, может быть, это будет единственное, что съест ее мать за день. Если Фелисити еще удастся ей его передать…

Ньюгейтская тюрьма

Это был второй раз, когда Фелисити разрешили встретиться с матерью, но она все равно не смогла побороть чувства отвращения, которое охватило ее на подъезде к Ньюгейтской тюрьме — мрачному зданию, выстроенному над одними из ворот старой городской стены.

Перед входом она остановилась, чтобы собраться с духом. Пока ехали, солнце взошло над городскими крышами, но не над Ньюгейтской тюрьмой. Она подняла голову и всмотрелась в серое здание. В нишах стен с одной стороны стояли статуи, символизирующие главные добродетели: Справедливость, Стойкость и Благоразумие. С другой стороны расположились Свобода, Безопасность и Достаток. Девушка покачала головой, не в силах поверить тому, что эти добродетели были запечатлены на здании тюрьмы, построенной на несправедливости, подавлении, унижении и лишениях.


Под шипение газовых фонарей Фелисити прошла за молчаливым надзирателем по сводчатому коридору к женскому отделению. Когда завернули за угол, в нос Фелисити ударило такое зловоние, что в животе у нее все перевернулось. Жуткий звук из слившихся воедино женских криков, плача и воя наполнял коридор и становился все громче и ужаснее по мере их приближения к двери с решеткой. Мерзкий запах экскрементов, рвотных масс и алкоголя бил в нос, а вопли сотен измученных женщин разрывали уши.

Девушке захотелось развернуться и бежать отсюда без оглядки, но она понимала, что не сделает этого. Кроме нее, у матери не было никого. Она — ее единственная надежда на выживание.

Сердце Фелисити чуть не выпрыгнуло из груди, когда надзиратель открыл тяжелую дверь и пропустил ее к железной решетке. Крики и стенания переросли в нечто невообразимое. Она закрыла уши руками и вдруг поняла, что тоже кричит. Ей показалось, что ее голова вот-вот взорвется…

Надзиратель со злостью заколотил дубинкой по железной решетке, и только тогда крики постепенно смолкли. Фелисити неуверенно опустила руки. Теперь были слышны только крики детей и плач младенцев, сопровождаемые мучительными стонами, кашлем и скорбными всхлипываниями.

В полутьме, при свете нескольких ситниковых[3] свечек и маленького очага, были видны жмущиеся друг к другу полуобнаженные тела.

Надзиратель поднял фонарь, что позволило ей рассмотреть лишь небольшую часть помещения. Фонарь осветил ад, в котором жили эти женщины. Усеянные вшами брови и волосы. Лохмотья, пропитанные грязью, выделениями организма и кровью от месячных, а кое-где даже с пятнами жидкостей, истекающих при деторождении. И их здесь были сотни, втиснутых в грязное прямоугольное помещение, разделенное на шесть общих камер и две маленькие одиночные. Многие из этих женщин, как и ее мать, были брошены сюда без суда и следствия.

Где-то здесь, посреди этого кромешного ада, находилась ее мать. Фелисити стала напряженно всматриваться сквозь два ряда покрытых осклизлой грязью решеток, отстоящих друг от друга на один-два фута. В тот же миг несколько тощих женщин просунули через решетки, отделяющие их от Фелисити, деревянные ложки, привязанные к палкам.

— Эй! — сказала одна. — У тебя есть еда. Я чую ее запах. Дай мне!

Попрошайка резко ткнула ее ложкой, отчего Фелисити вздрогнула.

Спина ее покрылась холодным потом. От мерзкого запаха грязи, алкоголя и немытых тел у нее закружилась голова, и она отступила от решеток. Камеры были забиты фальшивомонетчицами, воровками и проститутками. Ближе всех к ней сидели на полу несколько женщин с замусоленными картами в руках. Еще одна выбирала вшей из волос маленькой девочки.

Мысль о том, что где-то здесь находится мать, была для нее невыносима. Ее охватила паника. Она прикоснулась к руке надзирателя.

— Прошу вас, откройте дверь, позвольте мне войти туда и найти мать.

— Не могу. Туда даже я не вхожу один. — Он указал на кучу тряпок посередине камеры. — Я думаю, это та женщина, которую вы ищете.

Фелисити на миг растерялась, но тут тряпки зашевелились, и она, приникнув к прутьям решетки, увидела, что это была лежавшая на полу хрупкая женщина. В длинных засаленных каштановых волосах ее запуталась солома, одежда превратилась в рванье. Словно почувствовав внимание, узница повернула бледное изможденное лицо и обратила на Фелисити мутные глаза.