Бесшумно бегу к своему серебристому «форду-фокусу» (спасибо голубым кроссовкам «Найк»). Ключи от машины все еще в сумке — непонятно, почему до сих пор не вытащила. Кладу вещи на капот, чтобы их достать, и роняю один из дневников. Наклоняюсь, чтобы поднять, и роняю другой.

— Черт, — тихо бормочу я и приседаю, чтобы поднять, однако, несмотря на начавшийся дождь, вставать не спешу. Боковым зрением ловлю тень возле открытой двери гаража. Вглядываюсь, но никого не вижу. В ужасе поднимаюсь. Быстрее в машину, быстрее! Почему я до сих пор не в салоне?

Трясущимися руками добываю из сумки ключи, проклиная странную паранойю, от которой никак не могу избавиться. Дергаю дверь машины, бросаю сумку внутрь и, не выпуская из рук шкатулку и дневники, неуклюже плюхаюсь на водительское место. Быстро закрыть дверь не удается. Наконец щелчок сообщает, что убежище надежно запечатано. Одним движением кидаю вещи Ребекки на заднее сиденье.

Собираюсь завести мотор, однако что-то заставляет меня взглянуть на здание, из которого я только что вышла. Дыхание сбивается. В тени, под небольшим навесом, упершись ногой в стену, стоит тот самый человек, который несколько минут назад приходил в контейнер, и неотрывно за мной наблюдает.

Включаю мотор и мысленно благодарю судьбу, когда он послушно начинает ворчать. Быстрее, быстрее прочь отсюда!


Когда я оказалась на полпути к дому, гроза обрушила на город безжалостный ливень, озаряя все вокруг вспышками молний. Стоит ли удивляться, что, несмотря на вечер пятницы, на стоянке свободен только самый дальний ряд? Радуюсь, что неизменные стопки ученических тетрадей побудили купить сумку размером с небольшой чемодан, и запихиваю в бездонные недра дневники и шкатулку. Под проливным дождем добегаю до квартиры, сразу включаю свет, поспешно захлопываю и запираю дверь.

Возможно, тайна Ребекки Мэйсон излишне распалила мою и без того богатую фантазию, но чувствую я себя так, будто спасаюсь от преследования. От воспоминания об излишне внимательном незнакомце становится не по себе и — признаюсь честно — пробирает дрожь. К тому же я промокла до нитки, а несмотря на август, вечер совсем не жаркий. Всего-то двадцать семь градусов по Цельсию.

Возле ног мгновенно образуется лужа. Торопливо достаю из сумки трофеи и кладу подальше — туда, где сухо. Здесь же, в прихожей, сбрасываю мокрую одежду. Бежевый ковер ужасно маркий, однако, снимая квартиру, придирчиво выбирать интерьер не приходится. Направляюсь в ванную, но останавливаюсь и возвращаюсь за сотовым телефоном. С ним спокойнее, но для уверенности говорю себе, что собираюсь позвонить Элле. Наливаю в ванну горячую воду и одновременно набираю номер подруги. Хочу спросить, не знает ли она, где найти Ребекку Мэйсон, а заодно удостовериться, что у нее все отлично. Телефон оказывается вне зоны действия сети. Наверное, Элла еще в самолете, но я все равно тревожусь. Волнение парализует и сводит с ума.

Через сорок пять минут выхожу из ванной — чистая, согревшаяся, одетая в розовые шорты и такую же майку, с мягкими сухими волосами, благоухающими моим любимым розовым шампунем, — и ругаю себя за малодушие и глупые страхи. Направляюсь прямиком к холодильнику, чтобы достать самое надежное средство против неприятностей — мороженое «Бен и Джерри», сливочное.

Взгляд падает на вещи Ребекки; они все еще лежат возле двери рядом с моей мокрой одеждой. Надо было остаться в хранилище и выяснить ее адрес. А теперь придется искать необходимые сведения между страницами дневников. Или в шкатулке… которую не могу открыть. Даже не знаю, зачем вообще ее взяла.

Через несколько минут сижу на диване рядом с добрыми друзьями Беном и Джерри, со стопкой дневников на коленях. Шкатулка ожидает своей очереди на кофейном столике, а я спрашиваю себя, как бы ее отпереть, не повредив.

Так и не найдя ответа, открываю верхнюю тетрадь. Изящным женским почерком написан год: 2011. Ни месяца, ни числа. Интересно, эта тетрадь заполнена раньше или позже той, которую вчера забыла у меня Элла?

Листаю страницы, пытаюсь найти упоминание о работе, а попутно узнаю подробности жизни Ребекки. «Ночь была жаркой, и тело мое томилось от жажды». Вздыхаю и переворачиваю страницу — нет, здесь речь идет о вещах куда более интимных, чем место работы. Эта женщина изъясняется цветистым, экзотическим слогом. Кто способен так писать? «Моя жизнь изменилась в тот день, когда я вошла в художественную галерею». Отлично. Вот это обстоятельство полезно запомнить. Именно в галерее и нужно искать Ребекку. Но что она там делала — работала или покупала картины? А может быть, она сама художник и выставляла там свои работы?

Пытаясь найти ответ, продолжаю читать. «Я изменилась. Этот мир сделал меня другой. Он говорит, что просто помог открыть себя настоящую. Даже не знаю, какая я теперь настоящая».

— Кто же он? — шепотом спрашиваю у дневника.

«Те места, которые я теперь посещаю — и эмоционально, и физически, — темны и опасны. Я это знаю и все же послушно иду туда, куда он ведет… куда они ведут».

Хмурюсь, вспоминая запись, которую прочитала вчера вечером: когда Ребекка лежала с завязанными глазами и спутанными руками, в комнату кто-то вошел.

«Разве страх способен возбуждать? Разве может ужас рождать желание и воспламенять? И все же я вожделею, горю и осмеливаюсь совершать то, чего прежде даже представить не могла. Это и есть настоящая я? Мысль пугает до глубины души. Нет, это не я. Я совсем не такая. Но еще сильнее опасения не узнать саму себя оказывается боязнь перестать быть такой, как сейчас. Вернуться в прошлое. Снова превратиться в примерную девочку с унылой жизнью и с девяти до пяти перекладывать бумажки с левого края стола на правый. Не испытывать ни счастья, ни удовлетворения. Теперь я по крайней мере что-то чувствую. Поток страха несравнимо ближе к жизни, чем болото скуки. Постоянная неизвестность ярче сознания, что каждый следующий день будет похож на предыдущий. Ничего не ждать, ничего не чувствовать. Нет, не могу и не хочу думать о прошлом. Так почему же с таким зловещим предчувствием я смотрю вперед?»

Близкий раскат грома мгновенно возвращает меня к действительности. Смотрю в окно, где дождь безжалостно барабанит по стеклу, но чужой мир держит цепко и не отпускает, а потому лишь рассеянно заползаю поглубже в дальний угол дивана. Чувствую, что разительно отличаюсь от Ребекки, и все-таки ощущаю странную связь с ее мыслями и словами. Люблю детей, которых учу, поэтому настойчиво и упорно побуждаю их идти за своей мечтой — а в то же время вижу, что сама не нашла сил это сделать. Понимаю, что все обращенные к подросткам красивые слова лицемерны. Знаю, что значит проживать день за днем, ни на шаг не приближаясь к цели. Работа в мире искусства появляется так редко и приносит так мало денег, что невозможно назвать мою страсть работой.

С губ слетает грустный вздох сожаления, а взгляд возвращается к странице. Окончательно тону в чужом мире, который не может стать моим, но каким-то удивительным образом все-таки оказывается близким.

Три часа спустя ливень успокаивается и превращается в мелкий заунывный дождичек, а я давно не нежусь на диване с мороженым в руках. За это время успела проглотить все три дневника; из эротического и захватывающе интересного чтение превращается в безжалостное и пугающее. Теперь уже сижу прямо и мелко дрожу над последней записью.

«Хочу на свободу. То, что переживаю сейчас, вовсе не острое, пикантное удовольствие. И не смелое приключение. Но он не отпускает, не позволяет уйти. А я не знаю, как от него избавиться. Вчера он был на показе, наблюдал за мной, преследовал. Хотелось убежать, спрятаться. Но я этого не сделала. Не смогла. В результате получилось, что спустя минуту после беседы с клиентом отдалась ему в темном углу. Как только все кончилось, он погладил меня по волосам и назначил встречу позже, в этот же вечер. Сразу после его ухода я бросилась в другую комнату, чтобы вытащить из видеокамеры CD-диск и не позволить ему завладеть файлом, а следовательно, и мной тоже. Но диска уже не было. Он меня опередил — забрал улики раньше, чем я пришла в себя. А теперь…»

Все, на этом дневник обрывается. Никакого продолжения. Как будто Ребекку внезапно прервали и вернуться к записям она уже не смогла. Смотрю на пустую страницу и слышу, как гулко стучит сердце. И все-таки что было заполнено раньше: эти тетради или та, которую я прочитала вчера? Это очень важно: если есть еще один дневник, значит, с Ребеккой все в порядке. Снова набираю номер Эллы и опять натыкаюсь на сообщение о невозможности связи.

В растрепанных чувствах вскакиваю и, запустив пальцы в уже спутанные волосы, начинаю нервно ходить по комнате. Очевидно, Ребекка Мэйсон уехала из города, поэтому ее вещи и оказались в контейнере. Но почему же она за ними не вернулась? Почему не заплатила за хранение? Сжимаю ладони в кулаки, а потом медленно их раскрываю, заставляя себя расслабиться. Пытаюсь найти успокоение в логическом рассуждении. Ни к чему суетиться и делать поспешные выводы — надо просто позвонить в галерею, разыскать Ребекку, удостовериться, что у нее все хорошо, и отдать вещи. Конец истории. Точка. После этого можно будет заняться частными уроками.

Хватаю со стола телефон, чтобы позвонить немедленно, но тут же себя останавливаю. Уже ночь, а я пытаюсь дозвониться Элле, хотя понятия не имею, который час в Париже, а теперь вот собралась звонить в художественную галерею. Да, со здравым смыслом определенно возникли проблемы.

Каким-то образом судьба Ребекки Мэйсон покинула страницы дневников и стала моей судьбой. Читая записи, я словно растворилась в героине. Связь с незнакомкой оказалась пугающе прочной. Неужели моя собственная жизнь настолько скучна, что в глубине души я тоже мечтаю о небольшой встряске? Так же, как мечтала Ребекка, пока не встретила «его».

С этой мыслью я отправляюсь спать, не забыв прихватить с собой дневники.