– Они врачи, а не писатели. Ты еще не видел их рукописи. Удивительно, как наборщики ухитряются не попасть из-за них в сумасшедший дом.

– Твои не лучше. – Дориан многозначительно посмотрел на стопку листов, исписанных неровным почерком жены.

– Да, в отличие от твоего мой почерк ужасен. Уверена, ты был лучшим писцом в Лондоне.

– С радостью перепишу твою рукопись. Действительно, я… – Он замолчал, пытаясь вспомнить что-то недавно сказанное ею. Что-то о «неверно истолкованном».

Поймав ее тревожный взгляд, Дориан пожал плечами:

– Все в порядке, я немного отвлекся. Я пришел сюда с определенной целью, но медицинские термины и твой убийственный почерк заставили меня забыть обо всем. – Он взъерошил ей волосы. – Я пришел спросить, не хочешь ли ты поехать со мной в Аткурт?

– Аткурт?

– Несколько дней назад я написал Дейну. Мне нужен был деловой совет. Он теперь член нашей семьи, его поместье всего в нескольких милях отсюда, и, насколько я слышал, он великолепный управляющий.

– Аткурт – одно из самых процветающих поместий, – согласилась Гвендолин. – У Дейна отличное деловое чутье.

– В любом случае он рад видеть нас у себя. – Дориан вытащил из кармана письмо и подал Гвендолин, которая быстро пробежала глазами написанное.

– Дейн неисправимый злюка. О чем это он? – спросила она и прочитала вслух:

– «Если недоумок Трент все еще гостит у тебя, захвати его с собой, так как неизвестно, что произойдет, если его оставить без присмотра.

Во всяком случае, ты сам знаешь, как поступить». – Гвендолин подняла глаза. – Похоже, вы знакомы лучше, чем я думала.

– Дейн еще учился в Итоне, когда там появился Берти, – объяснил Дориан. – Каждую неделю Берги то падал с лестницы, то спотыкался обо что-то или каким-то иным образом вставал поперек дороги его светлости. В первый раз я, к счастью, был рядом и увел Берти, прежде чем Дейн применил силу. После этого, когда твой кузен ненароком оказывался в обществе Дейна, тот всегда звал меня: «Камойз, он снова здесь. Пусть он уйдет». И я уводил Берти.

– Я словно вижу, как вы разговариваете с Дейном. – Гвендолин погладила мужа по рукаву. – Опять твоя чрезмерная заботливость.

– Скорее инстинкт самосохранения, – возразил Дориан. – Мне было всего двенадцать, а шестнадцатилетний выглядел огромной башней и мог проломить мне голову одним движением руки. Но я восхищался им и отдал бы все на свете, лишь бы мне так везло, как ему.

– И я тоже, – засмеялась Гвендолин. – Ясно, почему Джессика так увлеклась им. Или почему это так ее раздражает.

– Мне кажется, вы охотно поболтаете друг с другом, пока мы с Дейном займемся делами.

– Несомненно. – Гвендолин вернула ему письмо. – Я рада, что ты подумал о Дейне, когда решил посоветоваться со знающим человеком. Это лучший выбор, чем Абонвиль. Герцог – иностранец и принадлежит к другому поколению.

– Я знал, что ты недолюбливаешь его светлость.

– Он хороший человек, но иногда слишком опекает других.

Дориану не хотелось расстраивать жену, но, с другой стороны, нельзя все время избегать разговоров о будущем.

– Значит, ты не станешь возражать, если вместо него я назначу своим опекуном Дейна? – тихо спросил он.

– Если у меня возникнут затруднения, а ты не сможешь мне помочь, я буду рада обратиться к нему, – спокойно ответила она.

Дориан знал, чего стоит ей это спокойствие, и все же они не могут притворяться, что впереди у них вечность.

Он наклонился и нежно поцеловал ее.

– Я того же мнения, – усмехнулся он. – Если уж выбирать союзника, то лучшего.

Они ехали в Аткурт на два дня, а остались там на целую неделю.

Дейн оказался знающим и очень упрямым человеком, поэтому они с Дорианом тут же завели бесконечные споры, как братья или старые друзья. Они состязались в беге вокруг парка, фехтовали, тренировались в стрельбе. Хозяин решил обучить гостя тонкостям кулачного боя, и все утро мужчины тузили друг друга в углу конюшни под одобрительные возгласы своих жен.

В Аткурте жил также внебрачный сын Дейна, восьмилетний озорник, которого отец с гордостью именовал дьявольским отродьем.

Маленький Доменик поначалу стеснялся Дориана, но через два дня пригласил графа Ронсли в свой дом на дереве, а это была особая честь, поскольку до Сих пор лишь обожаемый папа знал его тайну.

Дориан вернулся из Аткурта с ободранными коленями и локтями, с обещанием Дейна присматривать за делами Гвендолин после… и с желанием завести ребенка.

Но он запретил себе мечтать о ребенке, которого никогда не увидит, и направил свою энергию на претворение в жизнь мечты Гвендолин о больнице.

Дейн согласился с ним, что женщине, притом молодой, не слишком помогут даже титул и богатство. Она столкнется с десятками мужчин, из которых лишь единицы придерживаются современных взглядов на способности женщин.

– Вести дела с мужчинами буду я, – сказал Дейн, – но мне нужны точные указания. Я ничего не смыслю в больницах, даже самых обычных, а твоя жена, по-моему, собралась делать нечто особенное.

– Боюсь, ничего определенного она пока не скажет, – ответил Дориан. – Просто я заметил у нее эмоциональное напряжение и решил немедленно приступить к строительству, чтобы отвлечь ее. Мое непосредственное участие заставит всех отнестись к делу более серьезно. Если граф Ронсли предпочтет здание, например, в форме шестиугольника, другие вряд ли будут настаивать на квадрате или затеют спор, утверждая, что, по мнению специалистов, нужно обязательно строить восьмиугольник. Все скажут:

«Да, милорд, именно шестиугольник», – и запишут каждое мое слово с величайшим почтением, будто оно сошло с уст Господних.

Дейн хихикнул, но что-то в его темных глазах заставило Дориана насторожиться.

– Я излишне самоуверен? – спросил он. – Если ты сомневаешься в моих способностях, мне бы хотелось…

– Почему, черт возьми, ты не острижешь волосы?

Прическа вряд ли подорвет ей доверие к тебе, в конце концов ты же Камойз, а за длинными волосами трудно ухаживать. У тебя и без того хватит забот со строительством.

– Так нравится моей жене, – улыбнулся Дориан.

– А ты, бедняга, влюблен. – Дейн бросил на него сочувственный взгляд и засмеялся. – По-моему, сейчас ты даже более разумен, чем прежде. Воспользуйся этим.

Именно так Дориан и собирался поступить.

После возвращения домой он сказал жене о своем намерении строить больницу. Гвендолин нашла его идею превосходной и, казалось, обрадовалась, но Дориан не мог избавиться от ощущения, что ее голова занята другим.

Его проклятой болезнью. Он хотел отчитать жену, однако подавил свое желание и занялся с ней любовью.

На следующее утро они сидели в библиотеке, обсуждая детали. Гвендолин с энтузиазмом высказывала свои идеи, набросала собственный план больницы, описала назначение помещений. И все же Дориан чувствовал, что ее мысли заняты не только этим.

Следующие дни Гвендолин охотно работала с мужем, превращая свои мечты в реальность, но ее отстраненность не исчезла.

Дориан ни о чем не спрашивал. Ранее он узнал от жены, что можно комбинировать виды лечения, чтобы справиться с разными симптомами болезни. От головной боли, например, помогают лауданум и рвотный корень: первый облегчает боль, второй уменьшает тошноту, стимулируя рвоту.

По этому же способу он подобрал лечение и для жены.

Одно из «лекарств» прибыло спустя неделю после их возвращения из Аткурта.

Пока Гвендолин обсуждала с кухаркой меню на следующий день, Дориан положил в ее кабинете пакет и уехал, чтобы приготовить другую часть рецепта.


Гвендолин стояла на пороге кабинета, беспомощно глядя на Хоскинса.

– Он уехал в Оукгемптон, – терпеливо повторил слуга. – У него там встреча. Что-то связанное с больницей.

– Ах да, с мистером Доббном. Он говорил за завтраком. Как глупо с моей стороны забыть об этом. Наверное, я стала очень рассеянной. Спасибо, Хоскинс.

Отвернувшись, Гвендолин смотрела на толстый конверт, лежавший на столе и ждала, пока затихнут шаги Хоскинса.

Потом она захлопнула дверь, подошла к столу и дрожащими руками снова взяла письмо доктора Борсона. Это был ответ на запрос Дориана. Оказывается, муж написал ему две недели назад.

К письму Дориан приложил свою записку: «Здесь все, доктор Гвендолин, с восхитительно ужасающими деталями. Надеюсь увидеть вас к моему возвращению сгорающей от страсти».

Гвендолин в десятый раз перечитал? записку и уже не смогла удержаться от рыданий. Не из-за ответа доктора.

Она знала, чего стоило мужу просить об одолжении человека, которого он считал мучителем, если не убийцей, матери.

Дориан поступил так ради нее, именно это и заставляло ее плакать, как обычная женщина, а не врач, которым она хотела стать.

Или думала, что хотела.

Или воображала, что сможет.

Почему она так глупо ведет себя? Решительно утерев слезы, Гвендолин напомнила себе, что у нее еще будет время поплакать. Целая жизнь, если она откажется от дарованного ей Богом. И мужем, который знал о ее желании учиться и старался помочь всеми доступными средствами.

Она не должна плакать. Ведь Дориан счастлив, помогая ей. Более того, в письме Борсона содержится исключительно ценная информация. Гвендолин поняла это даже при беглом просмотре. Доктор приложил копию вскрытия, и теперь она сможет найти ответы на некоторые интересующие ее вопросы… если заставит свои мозг нормально работать.

Она стала забывчивой и рассеянной. Только перед самым отъездом из Аткурта она наконец догадалась, что Джессика беременна. Она ухитрилась не заметить элементарные признаки: физическое состояние кузины, на которое обратил бы внимание любой студент-медик, и нехарактерные для нее перепады настроения. Дважды за неделю ни разу в жизни не плакавшая Джессика разражалась слезами по ничтожным поводам и без особых причин выходила из себя.