— Синджен, да что же с тобой происходит в конце концов? Ты что, заболела?

Синджен глубоко вздохнула и сочла за лучшее промолчать, что было на нее совсем не похоже. Вместо ответа она расплылась в улыбке.

— Знаешь, Алике, герцогиня Портмейн мне очень понравилась. Она попросила меня не называть ее этим ужасным именем — Бренделла — и сказала, что все друзья зовут ее Бренди. Не правда ли, блестящая мысль: из Бренделлы сделать Бренди?

Синджен нагнулась к уху своей невестки:

— И посмотри на ее грудь! Впечатляющий вид, не так ли? Кажется, по этой части она превосходит даже тебя. Впрочем, это в порядке вещей, ведь она, по-моему, старше.

Подошедший к жене Дуглас Шербрук рассмеялся от всей души.

— Боже правый, Синджен, неужто ты и впрямь считаешь, что все дело здесь в возрасте? И что с годами женские прелести все расцветают и расцветают? Бог ты мой, да когда Алике стукнет шестьдесят, она будет ходить, согнувшись как крючок. Впрочем, твое замечание наводит меня на мысль, что недурно было бы поближе познакомиться с прелестями герцогини. И все же как старший брат я должен заметить тебе, Синджен, что с твоей стороны в высшей степени неуместно превозносить совершенства ее светлости и намекать на то, что Алике ими не обладает.

Синджен рассмеялась словам брата и тому выражению, которое появилось на лице его жены, когда он обратил на нее взгляд и сокрушенно сказал:

— А я-то думал, что ты — обладательница самых прельстительных форм во всей Англии. Но может статься, ты первенствуешь только на юге страны. Возможно даже, что более совершенные груди не попадаются лишь в одном-единственном месте, а именно — в ближайших окрестностях Нортклифф-Холла. Возможно, меня обманули, обдурили, провели!

Жена любовно хлопнула его по руке.

— Советую вам приберечь свои взоры и помыслы для той, кому они принадлежат по праву, милорд, а герцогиню и все ее совершенства предоставить герцогу, ее мужу.

— Согласен, — сказал граф и вновь повернулся к сестре. От его зоркого взгляда любящего брата не укрылось, что Синджен вдруг стала выглядеть как-то по-другому. Еще совсем недавно, в начале этого вечера, она выглядела как обычно, но сейчас — нет. Она казалась рассеянной, погруженной в себя, да, именно погруженной в себя, что было странно, донельзя странно. Обыкновенно Синджен была так же прозрачна, как пруд в солнечный летний день, ее мысли и чувства яснее ясного читались на ее выразительном лице; но сейчас Дуглас не имел ни малейшего понятия, что у нее на уме. Это обескуражило его. У него было такое чувство, словно его совершенно неожиданно лягнула лошадь, к которой он только что повернулся спиной. Ему вдруг подумалось, что он совсем не знает эту высокую красивую девушку, свою сестру, Он попробовал притвориться безучастным и небрежно спросил:

— Ну что, маленькая соплячка, развлекаешься в свое удовольствие? За весь вечер ты пропустила только один танец — последний котильон.

— Ей уже девятнадцать лет, Дуглас, — заметила Алике. — Пора перестать называть ее соплячкой.

— Пусть она сначала перестанет выряжаться Новобрачной Девой и разгуливать в таком виде, пугая моих овец.

Пока Дуглас и Алике спорили о том, существует ли на самом деле этот незадачливый призрак, бывший обитателем замка Нортклифф-Холл с шестнадцатого века, Синджен успела все обдумать и решить, что ей следует сказать. Когда они кончили препираться, она ловко увильнула от расспросов, в которые явно был готов пуститься ее брат, и непринужденно сказала:

— Нет, изображать из себя привидение я больше не собираюсь, во всяком случае здесь, в Лондоне. О Боже, там стоит лорд Каслбом со своей любящей маменькой. Я совсем забыла, что обещала танцевать с ним следующий контрданс. Знаешь, Дуглас, он ужасно потеет и у него такие влажные руки…

— Знаю. Однако при всем при том он весьма приятный молодой человек. Нет, нет, Синджен, — продолжил он поспешно, вскинув руку, чтобы предупредить ее протесты, — ты вовсе не обязана выходить за него замуж, будь он даже ангел во плоти. Не обращай внимания ни на его потные руки, ни на ангельский характер и постарайся просто-напросто хорошо провести время. Запомни: ты приехала в Лондон затем, чтобы развлекаться и веселиться, и больше от тебя ничего не требуется. А мамины нотации пропускай мимо ушей.

Синджен не смогла сдержать унылого вздоха.

— Мамины нотации, — повторила она. — Очень трудно пропускать их мимо ушей. Дуглас, она все время твердит, что я должна изо всех сил спешить к алтарю, не то я стану старой девой, а это — ужасный удел. Она всегда говорит о нем таким тоном, словно оба эти слова пишутся не иначе, как с прописных букв! Она без конца перечисляет все горести существования старой девы, включая и то, что, когда она, моя мать, покинет сей бренный мир, мне предстоит стать бесплатной служанкой при Алике и ее детях. Она даже заявила мне, что от возраста у меня уже стали удлиняться зубы. Когда я посмотрела на свои зубы в зеркало, то увидела — да, да, честное слово! — что один коренной зуб и впрямь стал чуть-чуть длиннее.

— Не слушай ее. Глава семейства Шербрук не она, а я. Твое дело жить в свое удовольствие; смейся, шути и флиртуй сколько твоей душе угодно. А если не отыщется мужчина, который бы тебе понравился, — невелика беда. Он сказал это так строго, важно и надменно, что Синджен невольно улыбнулась.

— Ко всему прочему, мне уже исполнилось девятнадцать, и я пребываю в опасной близости от того возраста, когда девушка просто обязана найти себе мужа, не говоря уже о том, что не иметь в мои годы ни одного поклонника — это совершенно неприлично. Мама не устает повторять, что Алике было восемнадцать, когда она вышла за тебя. И добавляет, что Софи очень повезло, когда она заставила Райдера на ней жениться, потому что в то время ей уже было почти двадцать и она рисковала остаться старой девой до гробовой доски. Окрутить Райдера — это, по словам мамы, самое умное, что Софи удалось сделать за всю ее жизнь. И помимо всего этого, мне следует также помнить, что меня вывозят в свет уже второй сезон (Имеется в виду лондонский светский сезон, длившийся с мая по июль). Мама говорит, что я должна держать язык на привязи, потому что мужчинам не нравятся женщины, которые знают больше, чем они. Она говорит, что от таких жен мужья начинают прикладываться к бутылке и шляться по игорным домам.

Дуглас позволил себе выражение, которое никак нельзя было назвать ни вежливым, ни изящным.

Синджен засмеялась, но смех получился фальшивым.

— Почем знать, а может быть, в этом мама права?

— Я знаю одно: наша матушка очень много говорит, чересчур много. — Пока Дуглас со страдальческим видом произносил эти слова, Синджен мысленно представила себе своего незнакомца, и на ее лице расцвела улыбка, на сей раз неподдельная, наполнившая ее глаза живым мечтательным светом. Она заметила, что ее невестка пристально смотрит на нее и что вид у нее озадаченный. Однако Алике не стала задавать вопросов, а только сказала:

— Если тебе захочется поговорить со мной, Синджен, я всегда к твоим услугам.

— Возможно, мне захочется этого очень скоро. А, вот и лорд Каслбом со своими потными руками и всем остальным. Но танцует он превосходно. Может статься, мы обсудим с ним проблему старых дев. Я еще подойду к вам.

Окидывая взглядом залу в надежде еще раз увидеть того незнакомца, Синджен трижды наступила лорду Каслбому на ногу. Позже она даже начала подумывать, что глаза, видимо, обманули ее, поскольку ни один мужчина не может быть так восхитительно красив.

Ночью он даже привиделся ей во сне. Ей снилось, что они вместе, что он смеется, стоя рядом с ней и касаясь кончиками пальцев ее щеки. Во сне она знала, что хочет его, она тянулась к нему, желая дотронуться до него, и в ее взгляде отражалось все желание, которое так влекло ее к нему. И он видел это и все понимал. Потом ее сон замедлился, картинки стали смутными, цвета размытыми, в этом тумане угадывались сплетенные тела… Она проснулась перед рассветом, вся в испарине, с бешено колотящимся сердцем и осознала, что из ее горла вырывается стон. Все ее тело было охвачено истомой, а где-то глубоко внизу живота разливалась странная, приятная боль. Она знала, что во сне ей приоткрылась тайна плотской любви, однако образы в сновидении были зыбкими, неясными. Ей еще предстояло проникнуть в эту тайну, познакомиться с ним, узнать его ближе и слиться с ним, как в этом сне. Она сокрушалась, что не успела узнать его имя, потому что близость с мужчиной, которого она не может назвать по имени, казалась недопустимой.

Во второй раз она увидела его три дня спустя на музыкальном вечере, который Рэнли устроили в своем особняке на площади Карлайл. Сопрано из Милана, дама на редкость крупная, увлеченно молотила кулаком по роялю, а ее аккомпаниатор старался удержать пальцы на сотрясающихся клавишах и притом не сбиться с такта. Синджен вскоре наскучило их слушать, и она сидела как на иголках, с нетерпением ожидая окончания арии. Но внезапно всю ее пронзило странное чувство, и она поняла, тотчас поняла, что в комнату вошел он. Она слегка повернулась на своем стуле и нашла его глазами. От взгляда на него у нее перехватило дыхание. Он только что сбросил с плеч черный плащ и стоял, тихо переговариваясь со своим соседом. Сегодня он показался ей еще более великолепным, чем на балу у Портмейнов. На нем был черный, без украшений, костюм и белоснежная батистовая рубашка. Его густые волосы, зачесанные назад, были, пожалуй, несколько длиннее, чем требовала последняя мода, но, на взгляд Синджен, они были само совершенство. Он сел наискосок от нее, и, если повернуться боком к певице с ее оглушительным сопрано, можно было разглядывать его сколько душе угодно. Он сидел совершенно неподвижно и не шелохнулся даже тогда, когда сопрано, набрав в легкие воздуха, взяла пронзительное верхнее до. Человек, обладающий мужеством, стойкостью и силой духа, подумала Синджен, удовлетворенно кивая своим мыслям. К тому же он хорошо воспитан и умеет себя держать.