– Ради Бога, замолчи! Моя жена права – от этой твердолобой девочки ничего не добьешься. Однако там, куда я собираюсь тебя отправить, сумеют отбить у тебя вкус к дерзости!

– И куда же это, позвольте поинтересоваться, вы намереваетесь меня отправить? Я уже вполне самостоятельна для того, чтобы самой решать, как мне жить дальше!

– Ты отправишься в монастырь урсулинок в Сен-Дени… Тебя научат там тому, что должна уметь любая девочка: читать, считать и молиться. Главное же – тебя там научат вести себя скромно!

Монастырь урсулинок в Сен-Дени… На расстоянии в несколько лье[4] от улицы Сен-Доминик, от невыносимых сводных братьев и сестры и от мачехи, которую она терпеть не могла! С самых юных лет Сюзи встречала на улицах монахинь из ордена Гроба Господня, живших в монастыре на улице Бельшас, однако они вроде бы не занимались воспитанием девочек. Сюзи не могла себе даже представить, что ее ждет в монастыре урсулинок, но она знала, что она утратит, покинув родной квартал: она потеряет товарищей по играм и возможность бродить везде, где ей только вздумается.

Тем не менее она отнюдь не расстроилась из-за того, что ей предстояло покинуть отчий дом. Она будет скучать только по одному человеку, а именно по Мартине, которая вскормила ее грудью и которая на протяжении всех восьми лет жизни Сюзанны относилась к ней как к своей собственной дочери.

– В монастыре урсулинок тебя научат, как стать настоящей дамой, – стала утешать Мартина Сюзанну, когда та сказала ей, что очень не хочет с ней расставаться.

– Но я не желаю становиться дамой! Мне хотелось бы быть мальчиком, и тебе об этом известно!

– Бог сделал тебя девочкой, и у него были на это какие-то свои причины, – проворчала служанка. – Поскольку ты красива, я готова поспорить: как только ты покинешь монастырь, какой-нибудь важный господин захочет на тебе жениться, и, когда ты выйдешь замуж, я буду еще достаточно крепка для того, чтобы растить твоих детей!

– У меня не будет детей. Я не хочу растолстеть, как моя мачеха, или умереть после родов, как моя мать! Бог насчет меня ошибся!

– Ты богохульствуешь, красавица моя! – перепугалась служанка.

Она на всякий случай перекрестилась, чтобы отвлечь на себя внимание Творца, который, без всякого сомнения, имел все основания для того, чтобы покарать это свое создание.

Оно было довольно хрупким, это его создание, и довольно смуглым. От своей матери Сюзи унаследовала смуглый цвет лица, который в те времена ценился отнюдь не высоко. Зато ее голубые глаза обладали прозрачностью агата и причудливо контрастировали с ее смуглым лицом, черными длинными вьющимися волосами и густыми черными ресницами.

Поскольку было невозможно уговорить ее носить туфли, кожа на ее ступнях сильно огрубела, и поскольку Сюзи в основном занималась тем, что слонялась по улицам и садам, ее одежда была грязной: лиф ее платья пестрел грязными пятнами, к полам юбки, разодранным колючим кустарником, прилипли комья грязи, и даже ее щеки были испачканными.

Ее манера говорить отнюдь не отличалась изысканностью: она пополняла свой словарный запас из речи каменщиков, работавших на улице Сен-Доминик, и из речи кучеров, которые, громко ругаясь картавыми голосами, то и дело приезжали на эту улицу, представлявшую собой в 1706 году огромную строительную площадку (добротное жилище господина Трюшо и прилегающая к нему лавка будут выглядеть довольно уныло рядом с великолепными зданиями после того, как строительство закончится).

Чтобы отвезти свою дочь в Сен-Дени, торговец сукном решил воспользоваться местом в карете общего пользования за шесть солей[5]. Он не имел никаких предубеждений относительно данного средства передвижения, поскольку парижские власти запретили пользоваться им «солдатам, пажам, лакеям и прочим слугам». Поэтому, отправляясь в такого рода путешествие, он не рисковал оказаться в плохой компании, а на то, чтобы преодолеть расстояние в три лье, потребуется всего один час.

Мартина искупала Сюзанну и смазала ее мазью с приятным запахом. Затем девочку облачили в одежду воспитанницы монастыря – платье из серой саржи и чепчик, скрывавший волосы. Она не стала прощаться ни с кем, кроме Мартины, которая прижала ее к своей большой груди и расцеловала, советуя при этом извлечь побольше пользы из своего обучения в монастыре урсулинок и сохранить в своем сердце память о бывшей кормилице.

Когда девочка уже выходила из отчего дома, она заметила возле ворот силуэт Рантия. Прислонившись к стене, этот лохматый и как никогда отвратительный мальчик пристально смотрел на нее своим единственным глазом с насмешливым видом. В тот момент, когда она проходила мимо него, он попытался подставить ей ножку. Она ловко перескочила через его ногу и, обернувшись, показала ему зубы, чтобы напомнить о том, как она поступает с теми, кто пытается продемонстрировать ей свое физическое превосходство.

Она залезла в карету и села рядом с отцом. Тот, пока лошади еще не тронулись в путь, попытался прочитать ей проповедь:

– Известно ли вам, барышня, что лишь немногим из подобных вам девочек удается переступить порог монастыря, чтобы получить там образование? Вам дадут базовые знания и научат всему тому, что позволяет женщине стать хорошей супругой и преданной рабой Всевышнего… И все это будет обходиться мне в 250 ливров[6] в год!

– Отец мой, я была бы вам больше признательна, если бы вы позволили мне заняться обтесыванием камней или стать кучером такой кареты, как эта!

Пьер-Симеон Трюшо обхватил голову руками и обратился к человеку, сидящему напротив:

– Моя дочь хотела бы, чтобы я сделал ее каменотесом или кучером! Вы когда-нибудь слышали подобные глупости, мсье?

– У девочек туговато с мозгами, мсье, можете мне поверить. Упаси нас Господь от того, чтобы у нас рождались девочки!

Карета двигалась по переполненной повозками и пешеходами улице, лавируя между каретами с украшенными гербами дверцами, медленно передвигающимися быками, многочисленными торговками, занимавшими добрую половину проезжей части и отвечавшими ругательствами и непристойными словами на оскорбления со стороны раздраженных кучеров.

Карета подъехала к пункту сбора городской ввозной пошлины. Чиновник в сюртуке подскочил к дверце, распахнул ее и спросил:

– У вас нет ничего, на что наложен запрет по воле короля?

В карете, не считая Сюзанны, находилось шесть пассажиров.

– Проверьте! – сказал один из них.

Чиновник забрался в карету и принялся все осматривать. Он распорядился, чтобы развязали тюк с вещами Сюзон, который держал на коленях ее отец. Тюки других пассажиров он просто ощупал руками. Затем он вылез из кареты и закрыл дверцу. Один из пассажиров ругнулся ему вслед громким голосом.

– Если бы вы были принцем или министром, он не стал бы от вас такого требовать! – фыркнул мужчина, невысоко ценивший умственные способности девочек.

Лошади пустились в галоп. Перед въездом в Сен-Дени сделали небольшую остановку, а затем продолжили путь к монастырю. Для Сюзанны это было первое в ее жизни путешествие, и она всю дорогу сидела, прижавшись носом к стеклу дверцы и глазея на все то, что ей в городе видеть еще не доводилось, поскольку она раньше никогда не покидала пределов своего квартала.

Когда она вылезла из кареты (а вслед за ней поспешно выбрался ее отец), ее взору предстали высокие глухие стены, над которыми возвышался каменный крест. В одной из этих стен виднелась узкая дверь.

– Да это же настоящая тюрьма! – воскликнула Сюзи, начиная беспокоиться.

Пьер-Симеон Трюшо сделал вид, что ничего не услышал. Отец и дочь пошли ко входу. Им сначала пришлось пообщаться с монахиней-привратницей, которая, разговаривая с ними без особой вежливости, отвела их к первой помощнице аббатисы[7], поскольку саму аббатису можно было застать в монастыре лишь очень редко. Шагая по огромным холодным коридорам (на дворе был месяц январь), Сюзи думала, что, должно быть, когда-то этой монахине – как и ей, Сюзанне, – хотелось быть мальчиком: у нее над верхней губой виднелись довольно густые усики, а под ее монашеским одеянием угадывалось телосложение грузчика.

Первая помощница аббатисы оказалась гораздо более приветливой. Она рассказала Сюзанне (как это уже сделал ранее отец), насколько ей повезло в том, что она очутилась в этом монастыре. Затем она велела удалиться ее родителю, которого она, Сюзи, несомненно, когда-нибудь снова увидит, однако когда именно – об этом знал один лишь Бог, а пути Господни, как известно, неисповедимы.

Новую воспитанницу чуть позже передали сестре Анжелике из монашеского ордена Священного Сердца Иисуса, занимавшейся организацией повседневной жизни и быта монахинь и послушниц (ибо в монастыре урсулинок имелись и девушки, которым еще только предстояло стать монахинями). У сестры Анжелики не было никаких усиков. Ее взгляд был ласковым, а голос – мелодичным. Настолько мелодичным, что Сюзи стала охотно прислушиваться ко всему, что та говорит.

– Мадемуазель, я буду для вас в какой-то степени матерью. Однако я вовсе не намереваюсь заставлять вас позабыть свою настоящую мать…

– У меня ее уже нет! – заявила Сюзи.

– Ну, тогда вы сможете воспринимать меня как ту, которой вам, должно быть, очень не хватает. Пока что я могу отметить, что вы далеки от того, чтобы вести себя, как подобает благовоспитанной барышне… Позвольте сообщить вам, как будут проходить ваши дни. Зимой вы будете вставать на первую молитву в часовне в шесть утра, летом – в пять. В семь часов утра вы отправитесь на завтрак в столовую, а в восемь часов начнется ваша учеба – или же ваша работа. В одиннадцать часов вы будете принимать пищу, слушая при этом чтение рассказов о жизни святых. В двенадцать часов пятнадцать минут вам предоставят возможность отдохнуть, а затем вы снова будете заниматься до пятнадцати часов – времени очередной молитвы. В шестнадцать часов состоится урок Закона Божьего, после которого вы опять будете молиться. В семнадцать часов тридцать минут – вечерний прием пищи, во время которого вам также будут читать что-нибудь поучительное. Наконец, в восемнадцать часов тридцать минут – вечерняя молитва, которую мы обычно устраиваем для обитательниц монастыря раньше, чем того требуют церковные правила, исключительно ради того, чтобы дать им возможность побольше поспать. В двадцать часов вы уже ляжете спать.