Задание показалось мне очень простым. Я стала считать тридцать раз по шестьдесят — на сей раз не подведу!

Вскоре это дурацкое занятие мне надоело, я еще посидела, скорчившись, и позвала Хока. Он посмотрел на часы и записал на бумажке время. Потом снял красную гирлянду и велел считать снова.

Через какое-то время все повторилось, только я сидела под красной гирляндой. Я сочла это довольно глупой прелюдией к сексу. Неужели не придумали чего-нибудь поинтересней?

После четвертого раунда Хок сказал:

— Хорошо. Хватит. Под красной и голубой ты назвала двадцать четыре с половиной минуты, под голубой — двадцать семь минут, под красной — тридцать три, без гирлянд — тридцать.

Господи, неужели я опять провалилась? Не смогла даже точно оценить время. Нечего и надеяться на неземное блаженство. Я виновато опустила глаза. Что ж, по крайней мере, я старалась.

— Это наводит меня на мысль, — задумчиво проговорил Хок, — что тебе ничто не поможет.

Я разочарованно побрела наверх в свою одинокую огромную кровать.

Утром Хок сухо сказал:

— Я надеялся обойтись без этого, но, боюсь, ничего не выйдет. Сплавь на сегодня ребенка.

Вернувшись от Анжелы, я помчалась вставлять спираль. Хок ждал меня на койке. На столике стояли кувшин с водой и стакан.

Он услышал мое предупреждающее покашливание и жестом велел лечь рядом. Я скромно потупилась, выполнила приказ и закрыла глаза в ожидании поцелуя.

Он встал и начал рыться в рюкзаке.

— Все в порядке, — прошептала я. — Я уже вставила спираль.

— Что? — Он вытащил маленький пузырек и вылил его содержимое в стакан с водой. — Пей.

— Что это? Экзотическое возбуждающее? — Я отхлебнула.

— ЛСД.

— ЛСД?

— Расслабься и пей.

— Но я не хочу ЛСД.

— А участвовать в Майтхане?

— Конечно, хочу. Но как ЛСД поможет нам трахаться?

— Черт побери! Сколько тебе говорить, что это не траханье? Это не имеет ничего общего с теми отвратительными движениями, к которым ты привыкла!

— Откуда ты знаешь, к чему я привыкла?

— Мне незачем это знать! В том, к чему я пригласил тебя приобщиться, нет и намека на похоть, какую бы форму она ни принимала. Я пытаюсь внушить тебе, что ты — не просто физическое тело, требующее удовлетворения. Ты — женщина. Я — мужчина. Во время Майтханы мы не просто спариваемся — мы уравновешиваем свои противоположности и торжествуем в единстве!

Завороженная такими громкими словами, я залпом допила остальное. Значит, нашей целью не было достижение оргазма?

— Я давно готов для Майтханы. Я делаю все это ради тебя. Хочу, чтобы ты испытала запредельное наслаждение.

Я уставилась на него: что он мне Дал? Никакого эффекта.

— Что-нибудь чувствуешь?

— Нет. Совершенно ничего.

— Ты думаешь, я тебя дурачу? И это не ЛСД?

Я промолчала. В конце концов, не совсем же я идиотка, чтобы всерьез ждать чего-то сверхъестественного от его упражнений?

— У меня столько ЛСД, что можно спускать линкор, — продолжал он. — Прошу тебя, поделись со мной видениями, которые скоро возникнут. Некоторые после принятия дозы спят, некоторые ходят, кто-то фантазирует…

— Больше всего мне нравится твое лицемерие, — холодно ответила я. Кирпичи над головой стали шевелиться, но я не сказала об этом Хоку — нечего выставлять себя на посмешище. Вернется к своим дружкам-дезертирам и будет рассказывать о моих галлюцинациях после стакана чистой воды… Мне показалось, что надо мной уже хохочет весь мир…

— Это не ради забавы. — Неужели я не замечала, что он картавит? И рот у него как у рыбы. — Я покажу тебе скрытую сторону жизни. — Вместо глаз у него ледяные ромбы, а в бороде ползают мохнатые пауки. Да еще и шипят…

— Ты что-нибудь чувствуешь? — прогремел гулкий голос, как прибой в океанской пещере.

— Нет.

Я действительно ничего не чувствовала. У меня не было органов чувств. Телесная оболочка обмякла и спала с меня гниющим, вонючим куском мяса. Я имела к ней такое же отношение, как к отвратительной куче хрящей и мяса, глазеющей на меня льдинами-ромбами.

Я захихикала. Вот умора! Я всю жизнь кормила, одевала это тело и преклонялась перед ним, и все — готово! — оно умерло. Вот потеха!

Кусок жира у стены заискивающе улыбался. Дурак! Не понимает, что тоже мертв. Хотел отправить меня морем в Марокко, но не успел: тоже умер. Труп продает труп! Я стонала от смеха.

Хок медленно — несколько часов — снимал рубашку. Я следила, как ленивые пальцы расстегивали пуговицы; как поднялись — ну и скорость! — вверх руки и выскользнули из рукавов; как шевелится, будто трава под ветром, мех на мускулистой груди. Он встал, начал расти, как стебель боба, и, когда вырос на сотню ярдов, закружился. Кто он? Что ему нужно? Что хочет показать мне? Свою татуировку? Хок поднес руку к моему лицу и стал поигрывать мышцами так, что татуировка дрожала и шевелилась. Я с трудом сосредоточила взгляд на внешнем контуре. Какая совершенная окружность! Она достойна внимания. Татуировка жива! Узор вздрагивал, дышал и кружился. По лабиринту проносились все цвета радуги. Похоже на видимый электрический ток…

Я сосредоточилась на лепестках. Какие точные в них треугольники!

Ловушка! Меня, как Ганса и Гретель в сахарный домик, вели туда, где жил удивительный монстр: он выплевывал из окровавленной пасти все эти лабиринты, лепестки и узоры с единственной целью — заманить меня в свою берлогу.

— …существуют разные уровни личности, — доносился из-под земли голос Хока. Хок заодно с монстром! Конечно! Ведь монстр живет в его бицепсе. Я фыркнула и отвернулась от мерзкой руки. Спасена!

Он дотронулся до моего лица — и я снова увидела татуировку. «Нет!» Или мне показалось, что я закричала?

— Смотри! — голос отражался от стен, как взрывные волны в испытательной камере на заводе майора. — Смотри!

— Нет! Не хочу!

— Ты должна! — гремел надо мной голос.

Я упрямо закрыла глаза. Меня затошнило. Хотелось привести свои мысли в порядок, но они рассыпались, как кубики Венди, и дико плясали.

Оставалось одно: открыть глаза. Я увидела яркие лепестки, треугольники — вперед, в распахнутую пасть монстра-вампира! Из нее вытекала алая кровь, а белые клыки грозились вонзиться в меня.

— Сосредоточься! — раздался загробный голос. — Это только подготовка. Сосредоточься!

Я широко раскрыла глаза, монстр исчез. Передо мной был череп, похожий на тех, что высекал на надгробиях Папа Блисс. Вместо короны на голове торчали два красивых пятнистых крыла.

Я с удовольствием смотрела на череп: неужели можно бояться такого симпатичного существа?

— …Правые треугольники олицетворяют Инь и Янь, активное и пассивное, мужское и женское… — бубнил назойливый голос.

— Да заткнись, Хок, — весело проговорила я.

— …три угла символизируют интеллект, эмоции и физическое состояние…

— Да заткнись же! — крикнула я и засмеялась. Вот самонадеянный невежда! Но как выбраться из этой трясины? Я улыбнулась добродушному черепу и вздрогнула: передо мной снова был монстр.

Я вспомнила, как уже избавлялась от него, и зажмурилась. Может, сработает? Он действительно исчез, уступив место черепу. Но теперь мне было не до смеха: череп скрежетал зубами, скрипел и издавал какие-то дикие звуки. Я чуть не вскочила и не закружилась, как марионетка на проводах высокого напряжения вместо веревочек, в бешеном танце. Что хуже: ежиться от страха или скакать от непонятного восторга? Я металась между страхом и восторгом уже тысячу лет, боясь остаться наедине то с монстром, то с черепом.

Я понимала, что и то и другое не существует, но… Я видела их своими глазами. Наверное, я — шизофреничка.

Я догадалась, что могу управлять этим бедламом: нужно только сощуриться и найти нужную точку зрения: появится череп — улучшится настроение. Несчастный Хок! Как он жалок! Сидит, сгорбившись, рядом со мной и скучает. Мысли скакали, как подбитые птицы, и улетали куда-то в космос. Я стала Богом. Я смеялась, как Бог. Я могла создавать и разрушать этот мир.

Мне понравилось то, что я создала. Ни войны, ни нищеты, ни несправедливости. Это просто химеры. Епископ Беркли во всем был прав. Существую только я. Как хорошо! Можно считать все страдания развлечениями. Я достигла духовного совершенства…

Через несколько веков блаженства я подняла голову и увидела мистера Дезертира: он наклонился надо мной, закрыв бородой свой срам, а в руке блестел шприц. Зачем-то снял мои джинсы. Мне стало смешно: он решил трахнуть Бога. У него был шанс, когда я была просто смертной, но он отказался, а теперь об этом не может быть и речи. Я оттолкнула волосатые руки.

— Я спущу тебя на землю, — прорычал он. — Нужен укол.

Вниз, вниз, вниз… Я летела с небес по спирали в сумеречную преисподнюю. Шахтеры, придавленные обрушившейся кровлей, беглые рабы, солдаты, выстроившиеся в ряд над несчастной вьетнамкой… Все семь смертных грехов — высокомерие, скупость, сладострастие, гнев, чревоугодие, зависть и лень — царили вокруг. И все принадлежали мне. Я вернулась в свое потное тело, будто в капкан. Мысли были тяжелыми, словно на мозг надели часы Джо Боба. Я уснула…

Хок протянул мне стакан воды и две таблетки.

— Возьми. Станет легче.

По-моему, мне стало бы легче только от цианистого калия. Надеясь, что он хочет убить меня, чтобы ограбить дом, я залпом осушила стакан и через несколько минут почувствовала себя нормально.

— О Боже! Я забыла о Венди! Бедная Анжела! — я вскочила и собралась бежать.

— Успокойся, — протянул Хок, не отрывая глаз от моих «Леди Буловой». — У тебя в запасе еще полдня.

Я села на койку. Мне казалось, что прошла по крайней мере декада.

— Это было удивительно…