Тяжелая дверь качнулась, и Джинни почувствовала затхлый запах. Она взяла рюкзак, вошла и осторожно осмотрелась. Ничего не изменилось. Это чертово место — как капсула времени. Мать всегда отказывалась от ремонта или перемены обстановки, утверждая, что предпочитает вещи, которые помнит с детства. Зеленый ковер, устилавший прихожую и всю лестницу, почти весь был в пятнах. Перила красного дерева немного наклонены наружу — Карл, старший брат Джинни, всегда скользил по ним вниз, таща на поводке собаку. Чуть выше ступенек зеленые с белым обои были сплошь запачканы грязными ручонками, пытавшимися удержать неустойчивые тела. В письменном столе матери не хватало двух ручек. Ее младший брат Джим вырвал их когда-то ради удовольствия свалить вину на Джинни, Над столом висела скопированная карандашом надпись с могильного камня прапратетки Хетти: «Остановись и посмотри, раз проходишь мимо», а на столе стояла самая большая драгоценность матери: часы орехового дерева высотой около фута, наполовину закрытые крышкой. Зеленая стеклянная дверца закрывала циферблат и часовой механизм. По обеим сторонам футляра поднимались пилястры. Римские цифры, филигранные стальные стрелки… Часы принадлежали бабушке Джинни, потом перешли к матери. Один Бог знает, где их изготовили. Они пылились не один десяток лет на столах и полках в домах южновиргинских шахтеров, прежде чем бабушка Халл купила и привезла их сюда, в Халлспорт. Джинни любила заводить их большим металлическим ключом — восемь оборотов, — как делали до нее мать и бабушка Халл.

У противоположной стены стоял огромный дубовый шкаф. Одна дверца по-прежнему перекошена. Когда-то Джинни любила прятаться там среди скатертей и белья. Сборный шкаф был еще одной семейной реликвией. Она помнила, как его втаскивали в мамину спальню. В окно над лестницей врывался солнечный свет. Джинни, Карл и Джим когда-то часами наблюдали, как кружатся в лучах света пылинки, и дули на них, заставляя плясать. Карл служит теперь в Германии, в чине капитана, обзавелся семьей: женой и четырьмя детьми. Джим рубит сандаловые деревья где-то в Калифорнии. Джинни мельком видела братьев несколько часов на похоронах майора и удивилась, обнаружив, что им нечего сказать друг другу.

Дом был пуст. Джинни охватило знакомое ощущение: она просто не слышит шума. Он есть — этот звуковой аккомпанемент кадров семейной хроники. Собака непременно услышала бы его. Смех, споры, скандалы — этими звуками дом был полон с тех пор, как его построили. «Наверное, нужно только найти подходящую точку», — подумала Джинни, поворачивая голову из стороны в сторону. Снова тишина. Нет, лучше она поживет в хижине.


— Вы что-нибудь можете сказать о маме? — спросила Джинни миссис Янси, когда провожала ее на самолет.

— Да. У нее тромбоцитопеническая пурпура, — любезно ответила та.

— Простите?

— Тромбоцитопеническая пурпура.

— Это болезнь крови?

— Да.

— Вы сказали… она принимала гормоны. А это… помогает?

— Ты видела новый рыбный ресторан? — спросила миссис Янси, показывая на красное здание с неоновой рекламой: одноногий пират танцует танго с меч-рыбой. — Называется «У длинного Джона Сильвестра». Подают гамбургеры с рыбой.

— Нет, не видела. — Джинни облегченно вздохнула, не получив определенного ответа на свой вопрос. — А вы их пробовали?

— Да, очень вкусно. Обязательно зайди.

— Непременно, — пообещала Джинни. — Так как насчет мамы? Что мне делать? — Она хотела спросить о здоровье матери, но почему-то постеснялась, словно спрашивала о ее интимной жизни.

— Доктор и сестры все держат под контролем, — заверила миссис Янси. — Но ей очень одиноко. Навещай ее каждый день. Только должна предупредить тебя, Джинни, не пугайся, выглядит она ужасно. Вся в синяках, в носу тампоны. Но такое с ней уже было.

— Почему же она ничего мне не говорила?

— Потому что не чувствовала в этом необходимости, детка. Не хотела тебя тревожить. В тот раз она принимала таблетки, и все прошло. Современная медицина творит чудеса.

— Тогда почему же мне сообщили на этот раз, если нет ничего серьезного?

— Ну, детка, на этот раз все иначе. Я уезжаю на Землю обетованную, а оставлять ее одну просто стыдно. Ты ведь знаешь, как твоя мама чувствуют себя в чужом месте.

— Я рада, что приехала, — поспешила заверить Джинни. — Ей больно?

— Не очень.

Помахав на прощание миссис Янси, Джинни вспомнила, как год и три месяца назад провожала майора. Тогда она в последний раз видела его живым. Это было в тот приезд, когда она познакомила родителей с Айрой и Венди. Она заехала за майором в час дня и повезла в аэропорт.

— Скажи Айре, что в столике у камина — патроны двадцать второго калибра, — бросил он тогда небрежно, будто речь шла о яйцах или молоке в холодильнике.

— Зачем? — растерялась Джинни.

— Если кто-нибудь начнет приставать к тебе, не стесняйся, — посоветовал отец. Джинни знала, что он не шутит. Неважно, если те, кто пристанут к ней, выдают себя за продавцов Библии. — Если не уверена, что это приличные люди, — стреляй!

— Знаешь, папа, ты стал таким же параноиком, как мама.

— Ты называешь это паранойей, а я — реальностью.

— Если все время ждать беды, невольно навлечешь их на свою голову.

— Самым худшим из моих капиталовложений в этой жизни, — задумчиво проговорил отец, — было то, что я отправил тебя в Бостон. Раньше ты была такой послушной, вежливой девочкой.

От изумления у Джинни глаза полезли на лоб.

— Но, папа, ты ведь был единственным, кто хотел этого.

— Я? Уверяю тебя, Вирджиния, я этого совсем не хотел. Вернее, мне было все равно.

Джинни ахнула: неужели он сознательно лжет? Или она жила выдуманной жизнью, выполняя родительские желания, которые существовали только в ее воображении?

— Я никогда не старался влиять на твой образ жизни, — продолжал отец.

От злости Джинни так стиснула руль, что побелели кончики пальцев. Тягостное молчание нарушил отец.

— Если я больше не увижу тебя, Джинни, — хрипло сказал он, — хочу, чтобы ты знала: в общем, ты очень неплохая дочь.

— Папа, ради Бога! — взвизгнула Джинни, чуть не выехав на обочину.

— Ну, если летаешь столько, сколько я… Ты, кажется, не осознаешь, что тоже смертна.

Джинни беспомощно посмотрела на него. Жизнерадостный, элегантный, в расстегнутом костюме-тройке…

— Разве я могу этого не знать? — вздохнула она. — Что еще я слышала от вас всю жизнь?

У аэропорта Джинни припарковала джип.

— Пойдем выпьем по чашечке кофе, — предложил майор, забирая после взвешивания чемодан. Он зарегистрировался, взял дочь под руку, подвел к серому металлическому барьеру и заполнил страховой полис на сумму семь с половиной тысяч долларов на имя Джинни.

— Спасибо, — рассеянно проговорила она, сложив полис и сунув в карман блейзера.

Они сели за маленький столик и заказали ланч. Когда принесли кофе, произошла заминка: каждый ждал, что другой сделает первый глоток. Желание выпить еще теплый напиток не пересилило страх перед смертью в общественном месте из-за того, что кофе отравлен.

Джинни подняла чашку и сделала вид, что пьет. Майор поудобней устроился в кресле и стал медленно размешивать сливки. Чтобы выиграть время, Джинни положила себе еще ложечку сахара и спросила:

— А как мама относится к идее продать дом?

Хотя Джинни и так знала мнение матери: «Майор знает лучше. Как он решит, так и будет».

— Она согласна, что дом слишком велик для двоих. Непохоже, чтобы ты или мальчики собирались жить с нами.

С заговорщицким видом майор достал из кармана пузырек и вытряхнул пару маленьких таблеток. Бросил в рот и запил водой.

От удивления Джинни хлебнула кофе.

— Что это?

— Комадин.

— Комадин?

— А что это такое?

— Антикоагулянт, — отвел глаза майор.

— От сердца?

Он мрачно кивнул.

— С ним что-то не в порядке, папа?

— Ничего страшного. Был маленький приступ.

— Когда?

— Месяц назад.

— Мне ничего не сказали.

— Не о чем было говорить. Я просто переутомился. Полежал несколько дней — и порядок. — Он сделал большой глоток и скривился: кофе уже остыл.

Джинни стало страшно. Значит, кофе все-таки отравлен? И ей придется встретить свой конец здесь, на покрытом линолеумом полу закусочной аэропорта? Мать всегда советовала надевать перед выходом из дома лучшее белье: ведь никто не знает, где настигнет непредвиденный случай. Но разве Джинни ее слушала? И теперь встретится с вечностью в застегнутом на булавку бюстгальтере.

— Что-то не так? — участливо спросил майор.

— Ничего, — храбро ответила она. Он уже улыбается, значит, все в порядке. Вот только его сердце…

— Ты надолго уезжаешь?

— На две недели. — Он широко улыбнулся: деловые поездки в Бостон радовали его, как радует матроса предстоящее плавание после месяцев жизни на суше.

— Бизнес?

— Больше. Не знаю, говорил ли я тебе, что мы думаем перебраться в Бостон.

— Как вы можете?! Это же наш общий дом!

— Да, верно. Но я всегда ненавидел этот город. Когда-то собирался прожить здесь всего год, но встретил твою мать, а она и мысли не допускала о том, чтобы уехать из Халлспорта. Один Бог знает почему…

— Но как ты можешь так легко бросить все, чем жил тридцать пять лет?

— Могу. И очень легко, — улыбнулся отец. Он допил кофе, встал, поцеловал Джинни и поспешил на посадку.

Через два с половиной месяца он умер от сердечного приступа.


Проводив взглядом самолет миссис Янси, Джинни медленно поехала домой. Мать — в больнице, отец умер, дом, в котором прошло ее детство, выставлен на продажу… Халлспорт задыхается, будто его легкие поражены раковой опухолью. У нее нет ни дома, ни семьи — с тех пор, как Айра выгнал ее и лишил дочери.