Прибравшись, выхожу из комнаты, чтобы помыть кисти. В коридоре сталкиваюсь с нашей «гостьей» и Германом. Прекрасно! Теперь эта женщина в буквальном смысле будет жить по соседству со мной. Гарем какой-то! Ухожу в ванную, игнорируя пристальный взгляд мужа, обращенный в мою сторону.

Секунда, чтобы маска безразличия безбожно не треснула прямо на лице. Еще одна, чтобы руки перестали так по-идиотски дрожать. Открываю кран. Опустив в раковину кисточки, упираюсь в гладкие края умывальника и опускаю голову. С приходом беременности я стала уж слишком чувствительная, будто бы все нервы теперь обнажены. Это, пожалуй, одно из немногих изменений, что случились со мной.

Глубоко вздыхаю и принимаюсь за дело. Периферийным зрением замечаю, что дверь в ванную комнату открылась. На пороге стоит Герман, спрятав руки в карманах брюк. Не обращаю никакого внимания, продолжаю заниматься кисточками.

— Такой жизни ты для нас хотела? — слышу тихий вопрос. — Чтобы я тебя ненавидел? Избегал? Изменял? Это лучше?

— Мне всё равно, — отвечаю, не останавливаясь.

— Даже если я разложу Ларису прямо у тебя на глазах? — Герман отрывается от двери, которую всё это время подпирал спиной и делает один шаг в мою сторону. Больно бьет своим вопросом. Наотмашь. Но и тут я стою ровно. Только едва заметно повела плечами.

— Мне всё равно, — повторяю.

— А ты не так слаба, какой я тебя считал раньше. Есть характер. Знаешь, никак не могу понять, чего тебе не хватало?

— Свободы.

— Она у тебя скоро будет. Не переживай.

— А я и не волнуюсь. Играй в свой театр абсурда сам, только меня в него не впутывай, — выключаю кран и кладу вымытые кисти на салфетку.

— Этого всего могло и не быть.

— Могло, но ты посчитал иначе.

— Почему ты вытряхиваешь из меня всю душу даже тогда, когда я делаю всё, чтобы тебя не было в моих мыслях? — Герману не нужен был ответ. Скорей обозначил то, что ломало его.

— Твоя главная проблема в том, что ты не умеешь выражать свои чувства, если они у тебя, конечно же, есть. А вот боль… С ней у тебя всё в порядке, — я осмелилась поднять голову и встретиться в зеркале взглядом с Германом. — Хочешь, испытывай меня дальше. Мне всё равно, — я схватила кисти и повернулась. — Хочешь, трахайся с ней хоть каждую ночь. Не давайте мне своими криками спать. Тешь себя мыслью, что меня это задевает. Но вот только мой рисунок всё еще у тебя и в этом-то заключается твоя трагедия.

Я обошла Германа и покинула пределы ванной комнаты. Этой ночью я спала совершенно спокойно, хотя была уверена, что муж обязательно устроит какую-нибудь пытку. На следующий день горничная сказала, что Лариса и хозяин ночевали в разных комнатах.

2.

Оставаться спокойной двадцать четыре часа в сутки, оказалось задачей не такой уж и простой. Особенно она усложнялась из-за Ларисы, которая в своем коротком халатике расхаживала по дому, будто бы уже стала здесь полноправной хозяйкой.

Я ужас как не хотела поддаваться на все эти дешевые провокации, но признаюсь, ревность отлично играла на моих нервах. И откуда она только взялась? Всё было бы куда проще без чувств, без эмоций. Пусть и эта Лариса, и Герман делали что хотели, а я спокойно занималась бы своими делами. Потом бы родила ребенка, что-нибудь предприняла, чтобы остаться с ним или забрать. И весь этот цирк утонул бы в далёком прошлом. Но нет… Так просто не получается.

Я начала ловить себя на мысли, что остро реагирую всякий раз, когда Герман касается этой женщины. Меня это злит. Я ненавижу их двоих. Думаю, у Германа крупные проблемы с самим собой. Он не глупый человек. Тупица банально не сумел бы управлять такой внушительной корпорацией. Но вот в построении личной и семейной жизни мой муж полный ноль. Это звучит грубо, зато справедливо. Единственное, что никак не укладывается в моей голове, так это, зачем Герман устроил показательное шоу с гаремом? Чтобы позлить? Вызвать ревность? Причинить мне боль? Или показать, что он и без меня хорошо живет, не загибается, не мучается бессонницей? С некоторыми пунктами попадание просто стопроцентное. А вот с последним… Тут полная неувязка получается.

Ни черта Герману не хорошо и спокойно. Я часто ночью подхожу к его кабинету. Зачем это делаю? Честное слово, не знаю. Хочу себе что-то доказать? Может быть. Он не спит. Сидит на диване всё в одной и той же позе, курит и сверлит немигающим взглядом какую-то незримую точку в пространстве. Тяжелый вздох вырывается из его горла всякий раз, когда Герман выпускает облако дыма. Ведь страдает. По-своему, но всё-таки страдает. Так зачем же всё это продолжать? Гордец, который не может переломать себя, признаться в собственной глупости и начать нашу жизнь с нуля.

Из всей этой ситуации хорошо только Ларисе. Только понятия не имею, чему она радуется? Тому, что ее просто используют? Или она действительно вообразила, что чуть позже станет женой Германа? В общем, этот беспредел продолжал своё существование. Иногда мне кажется, что было бы лучше сбежать с Сашей и пусть всё горит огнем. Не хотела превращаться в полную дрянь, поэтому сделала иначе, из-за чего теперь покой может только синиться.

Герман сегодня уехал на работу еще рано утром. Погода за окном была неважная, поэтому моя привычная прогулка отменилась. Я расположилась в гостиной и смотрела передачу, посвященную искусству. Сегодня выпуск был про художников-импрессионистов. Евгения приготовила для меня замечательную овсяную кашу с кусочками фруктов, и день уже по умолчанию стал чуточку лучше, чем обычно.

Во время рекламной паузы в гостиную спустилась Лариса, одетая в халат Германа. Я никак не отреагировала на ее появление. Пока еще в этом доме роль хозяйки принадлежит меня и вскакивать каждый раз, когда эта женщина появляется в поле моего зрения, я не собираюсь. Вообще в последнее время я пересмотрела многие свои взгляды на жизнь, поведение. И выражать свои протесты открыто теперь не считала нужным. На данный момент я несу полную ответственность не только за свою жизнь, но и жизнь ребенка, а это означает, что многие свои поступки нужно тщательно обдумывать, прежде чем совершать.

Лариса опустилась в кресло и поджала под себя ноги. Это был наш первый раз, когда мы вот так очутились в рамках одной комнаты на длительное время. Чувствую ее оценивающий взгляд на мне. Вероятно, мысленно прикидывает, могу ли я составить ей конкуренцию. Могу. Хотя бы потому, что обручальное кольцо находится на моем пальце, а не на ее.

— Я всегда знала, что придет момент и Герман женится на тебе, — вдруг заговорила Лариса. — Думала это так, тривиальный брак по расчёту, но вижу, Зацепина сильно на тебе заклинило. Только не могу понять, почему?

— А если узнаешь, это что-то для тебя изменит? — совершенно спокойно ответила я вопросом на вопрос.

— Возможно. Я его расположения добивалась очень долго, а ты вот так запросто. Еще и ребеночка по-быстрому заделала.

— Завидуешь?

— Нет. Я своей свободой дорожу, мне дети вот вообще никак не нужны и брак тоже.

Мне вдруг стало смешно, но я сдержалась и только кратко улыбнулась.

— Если бы ты ценила свою свободу, то здесь тебя бы не было. Где свобода, там и гордость, но у тебя отсутствует и то и другое. И знаешь, мне тебя даже жаль.

Лариса много чего хотела мне сказать, это было заметно, но она сдержалась. Просто выдохнула, поджала губы и ушла. Мне ее мотивы неизвестны, непонятны, но сам факт пребывания этой особы здесь, наталкивал на некоторые подозрения. Реклама закончился, и я продолжила смотреть передачу.

Вечером, уже готовясь ко сну, я стояла перед зеркалом и рассматривала себя с разных сторон. Живот давно стал заметен, но я как-то быстро привыкла к этому, даже внимания не заострила. Прежде мне казалось, что беременность — это не самый счастливый период в жизни женщины. В смысле, постоянная тошнота, поясницу ломит, отекшие ноги и эта извращенная избирательность в еде. Похоже, большинство из этого списка сильно преувеличено. Или мне просто крупно повезло, а может, всё еще впереди.

Я не прибавила в весе настолько, чтобы возненавидеть свою внешность. Мне наоборот кажется, что теперь я стала более женственной и мои острые коленки, и выпирающие ключицы сейчас выглядят не так удручающе. Бледность на щеках сменилась здоровым румянцем. Странно осознавать, что все эти изменения, которые мне действительно нравятся, принёс Герман. Мы могли бы стать семьей, настоящей. Не сразу, сквозь причинённую боль, но что-то подсказывало мне, что это возможно… Было… Когда-то…

Сейчас смотря с оглядкой на то, что я натворила, и что натворил Герман, напрашивается только один вывод — мы два беспросветных идиота. Ну почему, чтобы осознать свои ошибки, нужно всё разобрать по кирпичикам и оказаться на краю? Хотя, пожалуй, мой муж всё еще многого не понял или понял, но не хочет, признаться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍


Осторожно проведя ладошкой по своему животу, я улыбнулась и присела за туалетный столик, чтобы распустить волосы. Стараюсь гнать от себя всякие плохие мысли, сейчас они как никогда раньше очень вредны. Но, черт побери! Арина, во что превратилась твоя жизнь? Как-то Герман сказал, что он любит меня намного больше, чем кто-либо. От этих слов даже сейчас как-то противно и горько. Любит… И это его любовь? Приводит в дом любовницу и ради чего, чтобы показать свою эту пресловутую любовь? Смешно! Только вот вместо улыбки, одни слезы.

Закончив с волосами, я выключила свет и легла спать. Бессонницей я не страдала, поэтому уснула практически сразу же, но ненадолго. Всё было хорошо. Тихо и спокойно, но какое-то странное чувство заставило меня открыть глаза. Я прислушалась к ощущениям своего тела, но с ним всё было в порядке. Взбив подушку, я перевернулась на бок и увидела Германа. Он сидел на моем пуфе в брюках и полу расстёгнутой белой рубашке. Свет уличных фонарей освещал лицо мужа лишь наполовину.