Жулю накрыл ужас, она поняла, что ей придется провести этот вечер за столом с убийцей.

* * *

Таша была уже не рада этому вечеру, хотя готовилась не меньше, чем к Новому году: и прическа, и чудесное платье, подаренное Леськой и Чеховым, и невероятное предвкушение праздника. Но все было словно специально сплошным разочарованием. Одинаковые платья с Жулей, этот противный Клим, который вцепился в одноклассницу, как она только пришла, и не отпускал, постоянно на ухо задавая той какие-то вопросы. Правда, Жуля не отвечала ему взаимностью, а, похоже, наоборот тяготилась этой компанией. «Так тебе и надо, – думала Таша, когда в очередной раз Джульетта бросала неодобрительный взгляд в сторону Клима, – примитивный, как все мужчины, увидел красивую фигуру – и туда же». От этого она почему-то чувствовала себя обманутой, словно ей что-то пообещали, что-то очень хорошее, а дали ананас. Этот фрукт Таша также не любила, потому как, попробовав первый раз его и изумившись яркому вкусу, она получила аллергический шок и её еле откачали.

Противный Ленчик, пришедший сказать, что ей можно возвращаться на работу, тоже раздражал до неимоверности. Словно не было других сотрудников, способных рассказать эту счастливую новость. Да и говорил он её – будто отговаривал, мол, два раза в одну воду не войти, главный теперь все равно на нее будет смотреть с подозрением, лучше бы вообще сменить место работы. Но резко ставшее плохим настроение само ответило коллеге.

– Я вернусь, Лёнчик, обязательно вернусь, и теперь уже не буду бояться, и молчать больше не буду.

Тот, видимо, поняв, что её переубедить не получится, молча сидел в беседке, с интересом поглядывая на гостей. Вообще-то его никто к столу не приглашал, он сам сделал такой выбор, что раз уж зашел, почему бы не перекусить. Чувствуя себя в чужой компании вполне комфортно, он завязал в хвост свои засаленные волосы и поглощал с аппетитом стейки, что пожарил на гриле Марк.

Отдушиной в данном вечере, впрочем, как и во всей жизни Таши, была Леська. Она устроила целое представление, подключив к этому Чехова. Этот старичок с интеллигентной бородкой как-то уж очень органически вписался в их женскую семью, словно был там всегда. Таша понимала, что за историей на мосту стоит большая трагедия, и не лезла туда. Сейчас же, исполняя роли, данные ему режиссёром в лице Леськи, он был счастлив, глаза его светились, и где-то на их дне Таша не увидела отчаянья, какое было на мосту. Концерт был в самом разгаре, уже выступили Леська с Чеховым, а Ирма очень проникновенно прочитала Бродского. Вообще в их семье это было заведено: на праздники они устраивали друг для друга выступления, хлопали и смеялись, но для такой большой компании это было впервые. Похоже, концерт нравился, родители Клима, в отличие от него, были людьми коммуникабельными и вовсю хлопали и кричали «браво», не отвлекаясь, как он, на всяких стареющих дюймовочек.

– Следующий номер, – выступая еще и в роли конферансье, объявил Чехов, – романс собственного сочинения в исполнении Натали.

Таша даже сразу не поняла, что это про неё, и отрешенно зааплодировала вместе со всеми.

– Мам, давай «Мы совпали», – сказала Леська, приглашая её на импровизированную сцену. Первой мыслью было отказаться, настроение не то что ноль – оно стремительно уходило в минус, и петь такую песню, песню о мечте, возможно, самой сокровенной мечте, не хотелось. Подняв глаза, она увидела смеющееся лицо Клима, он словно говорил ей: ну-ну, толстуха, попробуй спой. Естественно, не ожидая от её пения ничего особенного. А Таша знала, что она особенная, всегда знала, только тринадцать лет назад взяла и забыла об этом, казалось, что навсегда. Неизвестно почему, но именно сейчас ей захотелось вспомнить и доказать, в первую очередь себе, что она самая особенная из всех особенных.

Решительно встав, она прошла на сцену, взяла свой инструмент, с которым не расставалась, он давал силы ей выживать. Только сейчас она поняла, что, оказывается, именно он помогал ей все время не забывать, что она особенная. Вспомнив душой, именно душой эту песню, перебрав пальцами струны, она запела:

– Мы как пазлы совпали гранями,

Неожиданно и легко.

Я боялась уже, что с ранами

Не почувствую никого.

Мы совпали с тобою мыслями,

Улетающими в небеса.

Мы совпали с тобою числами,

Даже стрелками на часах.

Мы совпали с тобою музыкой,

Сладким привкусом на губах.

И слезинка матовой бусинкой

Оказалась в твоих руках.

Мы совпали, возможно, поздно,

Паспорт вторит: немолода.

Но твердят мне тихонько звёзды:

«Лучше поздно, чем никогда».

Голос её улетал вверх, к звездам, которых было на небе так много, словно кто-то рассыпал коробку, полную страз. Слова и мелодия переплетались там и спускались обратно, в уютный сад. Гости заворожённо слушали Ташу, словно её пение могло изменить мир, спасти кого-то или подарить счастье. Когда она закончила, то стояла звенящая тишина, казалось, что даже на мгновение было слышно, как где-то глубоко в саду закричал их потеряшка Дуса. Опомнившись от бурных аплодисментов, Таша интуитивно посмотрела на Клима, где-то она читала, что в психологии есть такой тест. Когда человек смеется либо когда его хвалят, он смотрит на самого главного человека в его жизни, того, кто ему не безразличен. Этот факт всплыл в памяти, и Таша сразу покраснела, засмущавшись собственных мыслей. Но кровь прилила к лицу еще больше, когда она увидела выражение лица Клима, там больше не было высокомерия, прямо противоположное чувство сейчас читалось на его лице – восхищение.

– Наталья, вы пели великолепно. А не покажете ли вы мне свой участок? – К ней подошел муж Жули – Платон.

«Почему таким, как Жуля, всегда везет? – подумала про себя Таша, рассматривая этого приятного во всех отношениях мужчину. – Вот даже муж ей достался золотой. Умный, представительный, богатый, а что старше её на десять лет, так это не проблема, а, наверное, наоборот плюс».

– Конечно, Платон, пойдемте, – сказала она как можно громче и любезней.

– Вы, наверное, здесь уже все переделали, – чтоб нарушить неудобное молчание, спросил он.

– Всё, – согласилась Таша, – кроме мастерской, которую бабуля построила своему сыну. – Она так и не привыкла называть уголовника своим отцом. Папка, папуля и папочка был для нее отчим, на чьих коленках она сидела в детстве, кто кормил её кашей, приговаривая смешные скороговорки, кто не спал вместе с мамой ночами, когда она болела. Он по-мужски воспринял, что пришлось рассказать о том, что он не родной, и дал Таше выбор, сказав:

– Называй меня как хочешь, ты все равно для меня дочка, самая любимая, моя маленькая принцесса.

Поэтому папа был один, а этот оставался по-прежнему сыном бабули, которая оставила наследство.

– Как интересно, а кем он был? Художник? Скульптор? – спросил Платон, вернув Ташу из воспоминаний.

– Да никем он не был, так, непризнанный гений, которого в нем видела лишь его собственная мать, – небрежно ответила Таша. – Да вот она.

– Я бы хотел её посмотреть, если можно, – сказал Платон.

– Зачем? – удивилась Таша. – Там ничего интересного. Старые полотна и скульптуры художника-неудачника, в основном незаконченные. Я не выбрасываю этот хлам лишь из уважения к той, что оставила мне все это. Да еще этот участок продал ей наш сосед – отец Ирмы, он был жив еще, когда я в права вступала, отдал мне его, хоть он и не был на бабулю оформлен, но взял обещание с меня не трогать мастерскую, мол, так велела Мария Тарасовна.

– А можно мне посмотреть? – настаивал Платон, глаза у него загорелись, словно у сладкоежки, который увидел кондитерскую. – Понимаете, я, по сути, коллекционер, мне это досталось от отца. Я еще не ходил в школу, но мог без проблем рассказать, что такое Возрождение и абстракционизм, что, помимо живописи, Шагал еще писал стихи, а Микеланджело свою первую любовь встретил в шестьдесят лет. Так что багаж знаний в этой области у меня огромный, возможно, в работах вашего отца я увижу что-то гениальное.

– Сомневаюсь, – ответила Таша, – но если вы настаиваете, то я пойду поищу ключ, он должен быть где-то в доме.

– Если вам не трудно, – сказал Платон.

Сумерки сменились летней ночью, густой и плотной, как платок цыганки. Шагая через собственный сад, который она знала наизусть, Таше первый раз испытала страх, на миг показалось, что за ней кто-то следит.

* * *

– А-а-а-а-а-а, Ташу убили! – крик Ирмы, как гром среди ясного неба, прогремел на весь сад. Клима словно кипятком ошпарило с головы до ног. Все куда-то разбрелись, и в беседке их осталось двое – он и коллега с Ташиной работы, странный парнишка. Они пили почему-то холодный чай и вяло рассуждали о политике. Клим вскочил с лавочки и на всех парах помчался в сад, на душераздирающий крик.

На земле в темном месте сада, между огромных яблонь лежала она, её белые волосы как-то неуклюже были разбросаны по земле. Рядом валялась красивая голубая шляпа, на которой даже в кромешной темноте были видны страшные бурые пятна. Под яблоней сидела Ирма, рыдая и боясь дотронуться до подруги. Потихоньку на крик стали сбегаться гости, которые к тому времени разбрелись по саду кто куда, даже его родители в сопровождении еще одного странного персонажа Чехова ушли в сад смотреть редкую черешню, что не просто растет в этом, по его словам, райском саду, а еще и дает знатный урожай, не свойственный нашей полосе.

– Всем остановиться и не подходить ближе, включите фонарики на телефоне и посветите мне оттуда, – скомандовал Клим прибежавшим гостям. Он умел быть категоричным, когда этого требовали обстоятельства. Проглотив подступающее к горлу отчаянье, он постарался снова стать профессионалом, способным мыслить даже в самых экстремальных ситуациях. Она лежала на земле лицом вниз, затылок был разбит настолько сильно, что Клим понимал, что шансов мало, но всё же надо проверить. Словно сдав себя в аренду и отключив все чувства, он наклонился и перевернул её. Это была не Таша. От осознания этого Клим выдохнул и почувствовал, как слезами наполняются глаза.