Предупреди человека вовремя о надвигающейся беде, и ты убережешь его от лишних страданий. Бадя Зынел обладал тем преимуществом, что его родной брат имел одинаковые с ним инициалы. И когда беда стучалась в двери бади Зынела или его вызывали в суд или на военные сборы, он прежде всего выяснял, не касается ли это его брата. Какое-то мгновение уходило на проверку, но ему больше и не требовалось, чтобы собраться с духом.

— Нет, это вам.

Бадя Зынел спрятал телеграмму в шапку, снял с плетня ведра и с пустыми вернулся во двор. У порога остановился, его начало лихорадить — этого ему только и не хватало, телеграммы!! Чтобы немного прийти в себя, взял с завалинки деревянный скребок и принялся счищать грязь с сапог.

Уж скоро год, как они отнесли вещи Тоадера в каса маре, скоро год, как серая кобыла опять стала лягаться, скоро год, как они втроем поехали на станцию, а домой вернулись вдвоем.

И не то чтобы он не сумел проводить сына по-человечески. Заняли денег, сколько смогли, дали ему на дорогу и насильно сунули в котомку единственную в доме бритву. И он сам повез сына на станцию. Но на станции уже не был ему отцом.

Бадя Зынел имел обыкновение, провожая куда-нибудь сына, обязательно загрузить его советами. И не какими-нибудь, а мудрыми, хотя теперь, когда кругом все горит, откуда та мудрость возьмется?! Целые сутки — столько, сколько собирали они Тоадера в дорогу, — он шагал по двору, надвинув на глаза шляпу, и подбирал слово за словом те несколько советов, без которых, как он думал, Тоадер не мог тронуться в путь. На второй день, выйдя смазать телегу, он решил, что советы готовы. Даже зашел в хату. Но Тоадер еще спал, и он не решился его разбудить.

Потом пришли несколько парней, два-три родича, живущих поблизости. Жена, готовя котомку, стала так причитать, что душа застывала, и бедному Тоадеру было не до советов. До станции сын шел за телегой рядом с девушкой, с которой дружил, и бадя Зынел оставил их в покое. Время еще терпело…

Но не успели они выйти на перрон, как показался длинный поезд с мокрыми вагонами: лил дождь в тех краях, откуда он пришел.

Бадя Зынел считал себя человеком бывалым — сам поездил по свету и тоже в поездах, но никогда ему не приходилось видеть, чтобы в солнечный день поезд приходил на станцию мокрый. Огляделся, соображая, в чем тут дело, и вдруг ему показалось, будто и станция уже не та.

В это время поезд тяжело вздохнул, медленно трогаясь с места. Тоадер нагнулся поцеловать отцовскую руку, и бадя Зынел в суматохе едва успел чмокнуть сына в макушку. Потом, идя рядом с вагоном, выкрикнул несколько слов: чтобы сын был осторожным, когда придется слезать с поезда и залезать обратно, и не держал бы все деньги в одном кармане. Тоже мне, советы…

Целый год не мог бадя Зынел найти себе места — все казалось, что именно сейчас, в эту минуту, сын попал в беду и не знает, как ему быть, потому что не выпало ему счастья иметь настоящего отца, как у всех людей. И когда приходило письмо от сына, у него дрожали руки, и он расспрашивал всех, в самом ли деле это почерк Тоадера. И каждый вечер смазывал дегтем сапоги, чтобы было в чем ходить к мосту — кто знает, сколько будет еще длиться эта война?..

И вот принесли телеграмму.

Уже совсем стемнело, когда вошел он в хату, — один сапог вычистил, а другой так и остался облепленным грязью. На припечке потрескивал ночник, на настенном ковре играл розовый зайчик — отсвет из печной топки. Бадя Зынел секунду молча постоял на пороге. Услышал жужжание веретена за печью и скинул кожух.

— Домника! Поди сюда!

— Снять сапоги?

— Телеграмма пришла.

Стало тихо, будто дом внезапно опустел.

Только в печи, закипая, гудел горшок и жалобно потрескивал ночник, облизывая капелькой огня масло вокруг. И чтобы не слышать этого, бадя Зынел сказал:

— Телеграмма от Тоадера.

В один миг Домника была уже внизу, а в следующее мгновение, прижавшись щекой к печке, у самого починка, читала:

«В ночь на шестнадцатое проезжаю Бельцы приезжайте если можете Тоадер».

— «Если можете…» — повторила тетушка Замфира, вытирая слезы. Сыночек ты мой…

От сына, от Тоадера. Только Тоадер мог знать, что у них всего одна исправная пара обуви на весь дом, что рыжая кобыла вот-вот ожеребится, что до Бельц целых тридцать верст, которые весной так просто не одолеешь ни на санях, ни на подводе, ни пешком.

«Если можете» — и посреди хаты уже стоит черноволосый парень, улыбается — и жизнь светлей, и в дом, в который он входит, все село войдет за ним, а запоет, так рассыплются песни вокруг.

«Если можете» — и хата кажется просторней, и бадя Зынел помолодел, в Трофимаш парень хоть куда.

— Поедем?

Тетушка Замфира подняла к мужу свое кроткое лицо с двумя мокрыми полосками на щеках и умоляюще глядела на его обмякшие рыжие усы.

— Как не ехать? Только… Домника, какое сегодня число?

Стали искать календарь, но календарь куда-то запропастился, и в конце концов из-за печки появилась стриженая головка Трофимаша, головка, которая еще не знала, что такое календарь.

— А какой он с виду?

— Желтый. Картонный.

Трофимаш достал его из своих скрытых запасников. Жалко было, конечно, он собирался сделать из него человечка, который бы махал руками, когда его дергаешь за ниточку, но если календарь теперь нужен, то он его разрежет потом.

Было четырнадцатое число. Стало быть, выезжать нужно до рассвета, пока дорога хоть немного подморожена.

— Так что же, собираться?

— Само собой! — И бадя Зынел уселся на лавку.

Принесли из каса маре лампу, на донышке которой еще плескался керосин. Зажгли ее. Домника носилась взад-вперед по хате, Замфира шила новую котомку.

Только бадя Зынел молча сидел на лавке — так и сидел в одном чистом, в другом грязном сапоге. Ржали непоеные лошади. Домника прошла мимо с полным ситом и просыпала ему на колени муку, а он все сидел, уставившись на свои сапоги. Снова подбирал слова, составляя те несколько советов, которые не были сказаны вовремя и которые целый год давили ему на сердце, так что ни сон ему не в сон, ни дом домом, ни еда едой.

А они не составлялись. На душе было тревожно, было тяжко на душе, и, сидя на лавке, он, может, подозревал, а может, и не подозревал, что на место одной беды могут нагрянуть другие.

Война есть война.

3

Заботы торопят человека, и если Трофимаш покидает свою печку, значит, есть и у него свои заботы.

Нашел недавно в сенях пятикопеечную монету, а отец не хочет ему сшить кошелек, куда бы он мог ее спрятать; сняли с него сапожки и отнесли к сапожнику, а за ними никто не хочет пойти, и он сидит на печке так долго, что даже воробьи перестали его бояться и целый день бегают по завалинке, а вчера один забрался прямо в сени; сегодня вытащил из стенки гвоздь, потому что очень нужен был гвоздь, а Домника надрала за это уши.

Некому сшить кошелек, не у кого гвоздя попросить, некому спасти от рук Домники.

Единственная радость осталась у Трофимаша — письма. Целыми днями сидит он, прижавшись носом к оконному стеклу, и ждет, когда появится на улице бадя Миша со своей брезентовой сумкой. Пока читают письмо, ему дают подержать конверт.

И сегодня вечером, когда принесли телеграмму, Трофимаш попросил конверт, и когда ему сказали, что телеграмма пришла без конверта, у мальчика слезы навернулись на глаза: неужели бэдица Тоадер забыл про него?

Когда же в доме наступает предотъездная суматоха, Трофимаш, недолго думая, слезает с печки и помогает Домнике поставить горшки на огонь. Когда горшки уже в печи, просит прочитать еще раз телеграмму.

— Я же только что читала. Где у тебя были уши?

Трофимаш щупает свои уши.

— А что, бэдица приезжает с орудией?

— С орудией! Не мешай, а то перекипят горшки.

Трофимаш лезет обратно на печь. Он так и думал, что бэдица приезжает с орудией. Говорит же отец, что его везут на фронт. Из чего же он там будет стрелять, если не взял с собой орудию?

Значит, сперва надо подумать, что захватить с собой в дорогу. Взять его, конечно, возьмут! Во-первых, кто же будет следить, чтобы не соскочила шина с переднего колеса? Во-вторых, и с задними колесами тоже не все там в порядке.

Взять-то его возьмут, только надо, чтобы он вовремя собрался. Значит, дай-ка он сообразит, чего ему нужно. Во-первых, камешки — прошлой осенью он научился бросать их так, чтобы они прыгали по воде. Если там будет хоть какой-нибудь пруд, он покажет бэдице, как это делается.

Потом ему нужна другая пуговица — та, что на штанишках, может оторваться, и как бы отец не отослал его из города обратно домой, к Домнике, пришить другую пуговицу. И еще нужно разыскать билет, с которым мама ездила на поезде в позапрошлом году, — кто-то ему говорил, что у кого нет билетов, тех гонят с поезда или везут прямо в тюрьму.

Пуговицы он не нашел. Срезал со старой рубашки маленькую пуговку и сунул ее в карман — авось найдет в городе мальчишку поглупее и обменяет ее на большую.

Но не мог разыскать билета, и, кроме того, у него стали слипаться глаза. Не попал ли билет в подпечье? Трофимаш вытянулся на теплой печке, чтобы пошарить в подпечье рукой, и в тот же миг заснул.

Снились ему какие-то дороги. Две лошади играли в мяч. Потом отец отворил ворота, и во двор к ним въехал поезд. Из вагона вышел его бэдица с пушкой в руках. Поставил на землю и стал показывать Трофимашу, как из нее стреляют. Тут появился невесть откуда фашист и погнался за их телкой. Трофимаш прицелился в него из пушки — б-бах!

Со скамейки с грохотом упало ведро, и наш артиллерист проснулся. Свесил голову с печки, да так и окаменел — мать, уже одетая в дорогу, стояла посреди комнаты и наставляла Домнику: