– Свинья... – с отвращением сказала Саша.

– Ты о своем новом? – пожевав бескровными губами, булькнул Максим.

Ты– свинья! Зачем пил – это твое дело, но зачем пьяным за руль сел?...

– Ты мне не жена больше! – булькнул Макс. – И нечего мне тут... проповеди всякие...

– Идиот! – Сашу буквально затрясло – так она его ненавидела.

– А ты сука...

Саша замахнулась, но медсестра вовремя вывела ее из палаты.

Вот и поговорили.

Нет, они еще несколько раз встречались, по каким-то там поводам матримониального характера. Макс долго лежал в больнице, одну ногу ему едва не оттяпали. Затем ходил в каких-то страшных железяках, называемых «аппарат Илизарова». Потом – на костыле. Потом с тростью.

Его походка одно время была очень характерной: нормальный шаг – глухой стук костыля. Нормальный шаг – стук костыля... С тех самых пор Саша его и называла за глаза – Костыль-Нога. Макс – Костыль-Нога...

В глубине шкафа Саше в руки попался альбом с фотографиями.

Она даже открывать его не стала.

Фотографии мамы, тети Зои, ее собственные детские фотографии. Нет, эта часть прошлого тоже закрыта!

А это что? Записная книжка... Таланкин М.О. Интересно, сменился ли у него номер?

Саша сняла телефонную трубку. «Только ради Лизки!»

Долго никто не подходил. «Пьет, что ли?» Потом в трубке раздался смурной, грубый голос:

– Алё... Алё, я вас слушаю!

– Максим, привет.

– Ты, что ль? Подруга дней моих суровых...

– Я, – кротко ответила Саша, свято помня о Лизе, которая столько для нее сделала.

– Сколько лет, сколько зим! – зашипело, запыхтело в трубке, словно кто-то пытался завести антикварный патефон – это Макс смеялся.

– Много, Максик, очень много.

– Чё надо?

Саша с трудом удержалась, чтобы не бросить трубку. «Только ради Лизки!» – в очередной раз напомнила она себе.

– У меня к тебе дело.

– Дело? Ну подъезжай завтра, пообщаемся...

– Подъезжать, Макс, совсем необязательно, – принялась торопливо объяснять Саша. – Да и дело, если честно, не у меня, а у Лизы...

– Кто такая?

– Ах, да, ты ее не знаешь... Лиза Акулова, я с ней сейчас работаю...

– Познакомить нас, что ли, хочешь? – оживился на том конце провода Максим. – Гы-гы-гы...

«Господи, дай мне терпения! – мысленно взмолилась Саша. – Ты же знаешь, не для себя стараюсь...»

– Нет, Макс, я не враг своим подругам, я им пакостить не собираюсь. Просто Лизе надо срочно пройти техосмотр, а у тебя есть связи, насколько я помню...

– А ты-то машину так и не завела? – перебил Макс.

– Нет. А вот Лиза – автовладелица, и она очень нуждается...

– А Поросенкин твой – что, тоже до сих пор не на колесах? Его все жаба душит – машину купить?

– Какой Поросенкин? – опешила Саша. Потом поняла – Макс говорит о ее втором муже. Кажется, Макс не в курсе, что она уже давным-давно развелась с Тимошей Свининым! – Послушай, дорогой, давай без оскорблений, а то я сейчас закончу этот разговор...

– Все-все, больше не буду! – притворно испугался Макс. – Я понял, понял – твоя подруга Лариса нуждается в техосмотре!

– Не Лариса, а Лиза... И не Лиза, а ее машина.

– Один хрен... Я готов помочь. Как бывший муж и просто добрый человек! Подъезжай завтра, обсудим.

– Да я-то тут при чем?! – начала уже откровенно нервничать Саша. – Зачем мне куда-то ехать? Ты теперь с Лизой говори, дай ей нужный телефон, координаты того, кто ей с техосмотром поможет, и все такое...

– Нет, будем играть по моим правилам, – нахально заявил бывший. – Приезжай, я хочу на тебя посмотреть. Сто лет не виделись! Чё те, жалко, что ли? Я ж тебя не к себе домой зову, а в приличное место... Посидим где-нибудь, поболтаем. Расскажешь про жизнь свою семейную, я – про свою...

– У тебя кто-то есть? – изумилась Саша. Она ощутила нестерпимую жалость к той несчастной, которая согласилась стать спутницей Максима Таланкина.

– А что, я не мужик, что ли! – обиделся Макс.

– Ну да, ну да... Слушай, а она... твоя нынешняя... она не будет тебя ревновать? Может быть, не стоит ей давать повод для ревности?

– Моя нынешняя, как ты выражаешься – нормальная женщина, голова у нее на месте, а в голове у нее – мозги, между прочим! – забубнил Макс. – Не, ревновать она не будет, это я тебе гарантирую.

«А я, значит, ненормальная. Голова у меня не на месте – это раз, и в голове у меня не мозги, а какая-то другая субстанция – это два... – начала привычно рефлексировать Саша. – Впрочем, ладно, посмотрю на Максика, лишний раз порадуюсь, от какого «сокровища» избавилась!»

– Хорошо, давай встретимся. Говори, где? – кротко произнесла Саша.

– Ты это... Сейчас я тебе адрес скажу, а ты к шести подгребай, у меня в шесть рабочий день заканчивается...

– Диктуй адрес.

– Щас. Значит так, подробно и простенько объясняю план проезда для тех, кто страдает топографическим кретинизмом...

subtПрошлое

Каждый день Аля думала о том, что ее жизнь могла быть совсем иной.

Например, она могла вместе с мамой и младшей сестрой Зойкой уехать из Ленинграда еще летом, сразу после того, как Гитлер напал на страну.

Дело в том, что незадолго до войны мама вышла второй раз замуж – за военного, полковника Брусницына. Брусницын был давно вдовцом, служил на границе, и ему даже орден дали – за особые заслуги. Однажды он приехал в Ленинград, увидел маму, влюбился, а через пару дней расписался с ней – поскольку являлся человеком военным, привыкшим к стремительности, и времени на всякие сантименты у него не было.

Через год у мамы родилась Зойка.

И такая миленькая-красивенькая, что люди буквально проходу не давали – «ах, какая у вас замечательная девочка!». Зойка была пухленькой, точно булочка, беленькой, с белыми кудряшками, синими глазами и ямочками на щеках. А Брусницын любил свою дочь так, что, наверное, любого за нее убил – даже трибунала бы не побоялся.

Ревновала ли Аля к Зойке? И да, и нет. Зойку она любила – такую куколку нельзя не любить. Но Але хотелось, чтобы и к ней относились с такой же страстью, с таким самозабвенным обожанием, как мать и Брусницын относились к Зойке.

Что касается бабушки, то она к браку дочери с Брусницыным отнеслась очень скептически: «Ты кого получше могла бы выбрать! Вот я, в прошлые-то годы... Анфиска, подтверди!» – обращалась она к Анфисе Тимофеевне, старой деве и вечной институтке.

Бабушка – Ольга Михайловна, завидовала всем. Дочери – за то, что вышла замуж и была еще молода. Але – что ее считали хорошенькой, и у нее вся жизнь была впереди. А крошечной Зойке – что та была хорошенькой, что у нее тоже вся жизнь была впереди, и что вообще та как сыр в масле каталась! Только Анфисе Тимофеевне не завидовала.

А потом грянула война. Из Ленинграда стали эвакуировать стариков и детей. Брусницын, с его связями (к этому времени он уже стал генералом), легко и без всяких проблем мог вывезти всю семью. О чем, собственно, он и стал сразу хлопотать.

Но тут случилась загвоздка – бабушка, Ольга Михайловна, решительно отказалась уезжать. Все потому, что Анфиса Тимофеевна оставалась в Ленинграде. А чем она, Ольга Михайловна, хуже Анфиски?

Мама была в отчаянии – Брусницын требовал ее с Зойкой немедленного отъезда из города, к которому приближался фронт. Но как оставить старенькую, больную Ольгу Михайловну?

Аля предложила: «Мама, я останусь с бабушкой. А вы с Зойкой уезжайте».

Мама рыдала и рвала на себе волосы. В любом случае ей приходилось кем-то жертвовать. В конце концов, Аля сумела ее уговорить – «Мам, мы с бабушкой скоро приедем к вам. Бабушке надоест упрямиться, вот увидишь!».

В жаркий августовский день Аля провожала мать и Зойку на вокзале. Поезд очень долго не подавали, мать пару раз падала в обморок, Зойка от плача уснула на руках у Али. Наконец поезд подали.

Аля протянула в окно матери спящую Зойку, долго махала рукой, старательно улыбалась. «Все будет хорошо, мамочка, не грусти!»

Дома Алю ждала хмурая, злая бабушка. Она, кажется, уже начинала жалеть о том, что осталась в Ленинграде.

Затем Аля работала на «оборонке» – копала окопы под Ленинградом. Потом устроилась в госпиталь. В начале сентября госпиталь разбомбили, и Аля осталась не у дел.

Бабушка наконец решилась уезжать. Но к тому времени поезда уже не ходили. Можно было уехать водным транспортом по Ладожскому озеру, но скоро и этот путь был отрезан. Оставался третий вариант – улететь на самолете, но это было практически невозможно. Даже Брусницын с его связями не мог это устроить. К тому же самолеты часто сбивали – большой риск как-никак...

Так Аля с бабушкой остались в осажденном городе.

А еще Аля думала о том, что было бы, если бы она вовремя донесла на Артура. Конечно, она не видела, что это именно он пускал ракеты, но...

Эта мысль была самой страшной, самой тяжелой – а что, если именно по ее, Алькиной вине, город остался без продовольствия?.. Но, с другой стороны, если Артур не был диверсантом, а она донесла бы на него – Артура могли расстрелять на месте. Даже не задумываясь. Потому что война...

Чувство вины и сомнения денно и нощно грызли Алю.

Однажды она видела, как на Невском толпа чуть не растерзала немолодого, элегантно одетого мужчину – его приняли за диверсанта.

В городе царила настоящая шпиономания. Всякого, хоть чем-то отличающегося от окружающих, немедленно хватали и волокли в милицию. Слишком хорошо одет, слишком подозрительное выражение лица, слишком странный акцент... Каждый день по несколько человек вылавливали из толпы.

Постовых милиционеров буквально задергали требованиями проверить документы у очередного кандидата в диверсанты. Доходило до абсурда – если постовой слишком часто отпускал задержанных, его тоже начинали подозревать. А сам-то он – не диверсант?!.

Аля все это видела и знала. И не хотела, чтобы по ее вине поймали невинного человека. Конечно, потом бы в милиции разобрались, но... Как уже говорилось, могли и расстрелять впопыхах. Однажды Аля видела, как вели на расстрел мужчину, укравшего батон. Он твердил, что украл его для своих голодных детей. Но люди в форме неумолимо волокли его за руки. Мужчина уже не кричал, а от безысходности выл страшным голосом...