Селина была признательна, что все вокруг относились к ней как обычно, ни словом не упоминая о ее болезни. Сегодня она особенно тщательно подбирала наряд, остановившись на черном обтягивающем платье от Донны Каран с низким вырезом. Казалось, всем своим видом она показывала: «Смотрите, как мне хорошо!» Селине хотелось, чтобы все поверили в это.

И ей самой хотелось верить в это.

Она обязательно расскажет родным правду, не дожидаясь, пока они разъедутся по домам.

Для завершения ансамбля она надела любимую шляпку из своей коллекции — этакое сооружение по моде шестидесятых, в розовых тонах, украшенное парой старинных брошей. Рыжие, коротко стриженные волосы она убрала назад, чтобы открыть лицо с нанесенным на него безупречным гримом и самой бодрой на свете улыбкой. Никто не должен заподозрить, что с ней что-то не так.

Селина снова бросила взгляд на часы. Оставалось сорок три минуты до момента, когда можно будет покинуть зал.

Дядя Эдуард и тетя Патриция по случаю Нового года не поскупились на роскошный стол. Гости то и дело прерывали разговор, чтобы полакомиться улитками в масле с чесночным соусом, тостами с икрой — конечно, белужьей — и нежным суфле из морских ежей, сервированным в раковинах. Селина не могла заставить себя проглотить хотя бы кусочек. Сорок две минуты.

Алмазами сверкали многочисленные огни лампочек, укрепленных в канделябрах, освещая темные панели стен, выполненные в стиле эпохи Ренессанса. Зал наполняли букеты и гирлянды из тысяч бутонов белых роз. Тетя Патриция украсила комнату с чисто фонтеновским чувством юмора: венок она повесила над мраморным камином прямо на портрете сурового вельможи, одного из их предков, попавшего на гильотину во время Французской революции. Похоже, подобное легкомыслие не доставляло тому особого удовольствия. Сорок одна минута.

— Мари, Доминик, прошу прощения. — Селина вдруг поднялась, прервав кузину, увлеченно рассказывавшую о своем приятеле, большом любителе поло. — Что-то я проголодалась. Пойду перекушу. Еще раз простите. — Она поставила бокал на столик. Хрусталь тревожно звякнул, оказавшись в опасной близости от большой вазы девятнадцатого века и бронзовой статуэтки.

Селина притворилась, что не заметила своей неловкости. Дальше оставаться неподвижной невыносимо! Бормоча извинения, она пробралась сквозь толпу гостей к столу.

Девушка ощущала на себе внимательные взгляды, из последних сил стараясь унять сотрясавшую ее дрожь. Не составляло труда догадаться, о чем все думают. Что она молода, богата, красива. Что у нее вся жизнь впереди. Что пора бы забыть о несчастном случае, происшедшем год назад, и наслаждаться безоблачным счастьем.

Не знали они только одного — никто из них не знал — будущего у нее может и не быть.

Храня свою тайну, она оставляла себя один на один с терзавшим ее страхом, но и открыть ее у Селины не хватало сил.

— Вот и ты, Селина! А я искала тебя. Все в порядке?

Селина вся напряглась, услышав рядом голос Жаклин Фонтен О'Киф, своей старшей сестры.

— Все прекрасно, Джекки, — ответила она с улыбкой. «Все просто замечательно. Никогда я еще не чувствовала себя более здоровой физически. Какая ирония!» Но эти ее мысли остались невысказанными, и она, повернувшись, пошла вдоль стола.

— Рада слышать. Какая хорошенькая шляпка! Новая? — Жаклин искрилась весельем от избытка шампанского «Дом Периньон». — Между прочим, я пришла сюда не развлекаться. Как раз наоборот. Я сама себя назначила на сегодняшний вечер твоим личным директором по связям с общественностью.

Селина неловко улыбнулась и сделала вид, что колеблется, выбирая между омаром и лягушачьими лапками.

— Я подыскала для тебя кавалера. Ты в жизни такого не видела, — продолжала Жаклин. — Шесть футов отменной мужской красоты. Блондин с зелеными глазами. Я рассказала ему об августовском номере журнала «Эль» от прошлого года с твоей фотографией на обложке, и он просто горит желанием познакомиться с тобой. Селина содрогнулась:

— Ну зачем ты рассказываешь об этом каждому встречному? Уже и так полмира знает, и это мне неприятно. — Она положила на тарелку кусочек маринованного лосося, в который раз горько сожалея, что согласилась тогда позировать практически обнаженной, прикрытой лишь несколькими листьями баобаба.

— Все в порядке, Селинка-былинка! — щебетала Жаклин. — Я сказала ему, что ты еще в прошлом году бросила работу модели и стала вышивальщицей.

— Художницей по тканям.

— Ах да, правильно! Во всяком случае, сейчас я не хочу слушать о твоих колебаниях и сомнениях. Парень просто изнывает от любви. Это написано у него на лице. В конце концов ты этого заслуживаешь.

— Наверное, — со вздохом согласилась Селина. Ей давно пора изменить сложившийся в глазах окружающих образ кокетки. Ей бы хотелось, чтобы о ней думали как о свободной и независимой женщине. Вероятно, у нее не хватает присущей всем Фонтенам целеустремленности, но уж легкомысленной она точно не была.

Она никогда не искала любовных приключений. Напротив, в свои двадцать три года Селина оставалась девственницей, наверное, последней на планете. Ни разу ей не встретился мужчина, которому она готова была сказать: «Я согласна» или даже «Я согласна хоть сейчас».

Опасаясь насмешек, она никому не призналась бы в этом. Над ней и так с самого детства смеялись. Ее уже давно тошнило от дурацкого прозвища Селинка-былинка, которое ей дали за худобу и высокий рост.

— Наверное, он и в самом деле великолепен, — заметила Селина, возвращая на лицо приветливую улыбку и продвигаясь вдоль стола. Добавила на тарелку тоненький ломтик своего любимого сыра «порт-салют», пару крекеров и десяток свежих ягод лесной земляники, залитых шоколадом. Она решила обратить все в шутку, зная, что только так сможет избавиться от своей настырной сестрицы. — Но боюсь, он не совсем в моем вкусе. Ты же знаешь: мне никогда не нравились блондины. Вот если бы он был темным вроде Тома Круза или Сильвестра Сталлоне, то…

— Ну пожалуйста! Этот парень просто создан для тебя. И еще: он не полицейский, не адвокат, не репортер и не врач. Я специально спрашивала.

Селина рассмеялась немудреной шутке сестры. Та нарочно перечислила профессии, о которых Селина и слышать не хотела после прошлогоднего происшествия.

— Тогда как насчет «Я устала и у меня болит голова»? — продолжала отнекиваться Селина.

— Никаких возражений! — Джекки взяла с тарелки Селины одну ягодку и отправила ее в рот. — Ну, правда, Селина, мне обидно — ты отвергаешь всякого, с кем я хочу тебя познакомить. Ты же не знаешь, что теряешь.

Селина заметила, как сестра бросила взгляд в противоположный угол зала. Там стоял ее муж, Гарри О'Киф — высокий красивый мужчина, — и о чем-то беседовал с их английским кузеном. Он старался сохранить равновесие, держа в руке рюмку перье, а на плечах своего сына, трехлетнего Николаса.

На глаза Селины внезапно навернулись слезы, и она поспешила отвернуться, пока Джекки ничего не заметила.

«Я прекрасно знаю, что я теряю, — подумала она, и грусть наполнила все ее существо. — Может быть, у меня никогда не будет того, что есть у тебя. Не будет мужа, не будет ребенка. У меня просто не будет времени. — Она почувствовала, как ее начала бить дрожь. — О Боже, только не здесь! И не сейчас!»

Она сдерживалась из последних сил. Еще секунда — и она разревется у всех на глазах.

Селина хотела было броситься бежать, но страх сковал ее тело. Она даже не увидела, а только почувствовала, как Джекки подхватила из ее рук тарелку и поставила на стол.

— Какая же я дура! — воскликнула она. — Во мне столько же способности к сопереживанию, как в большегрузном самосвале. Ведь ты расстроилась из-за Ли? Ты так его и не забыла. — Она подвела сестру к ближайшему креслу и усадила рядом с собой, согнав оттуда двух гостей.

Не переставая дрожать, Селина попыталась улыбнуться, моргая и молясь за здоровье изобретателя водостойкой туши для ресниц.

— Нет, я не… Я не думала о нем.

— Сестричка, не надо храбриться. Лучше поплачь. — Джекки крепко обняла Селину за плечи. — Когда я вспоминаю, как этот мерзавец потребовал вернуть ему кольцо, не дождавшись, пока ты выйдешь из больницы, я готова…

— Дорогая, дорогая, с тобой все в порядке? — Из-за плеча Селины в облаке «Шанель №19» возникла мать и стала хлопать ее по щекам, будто та была без сознания.

— Д-да, м-ма-мочка. В-все хоро… — Селина пыталась вставить хоть слово в промежутках между похлопываниями.

— Это все из-за Ли, — объяснила Джекки. — Она никак не забудет о нем.

— Вовсе нет…

— О моя бедная, дорогая, дорогая девочка!.. — Франсина Фонтен прекратила хлопать дочь по щекам, обошла вокруг кресла и присела рядом. Схватив руку Селины, она сжала ее своими ладонями. — Этот гадкий человек не стоит ни одной твоей слезинки.

Если бы Селине не было так плохо, она бы рассмеялась. Чуть больше года назад мать тем же самым тоном уговаривала ее принять предложение о замужестве от Лиланда Даубера Третьего. Вся семья считала его идеальной партией: серьезный молодой человек, который наконец наставит ее на путь истинный. У Ли была вилла в Риме, замок в Швейцарии, сеть прибыльных гостиниц и ответы на любые вопросы.

Селине всегда хотелось иметь мужа и детей, гораздо больше, чем делать карьеру, хотя она никогда бы не решилась сказать этого вслух своим родственникам — соискателям Нобелевской премии, деловым гениям, которым всегда сопутствовала удача.

Селина всерьез увлеклась Ли. Влюбленной девушке показалось, что он и есть тот единственный, которого она ждала всю жизнь. Особенно Селину растрогало кольцо, которое он надел ей на палец в знак их помолвки тем декабрьским вечером, когда они словно дети носились по парку Линкольна в Чикаго и лепили снежную бабу.

Вечер закончился совсем не так, как они оба ожидали. Внезапное прекращение всяких связей между ней и Лиландом Даубером несколько недель спустя стало для всех полной неожиданностью. И прежде всего — для нее самой. Она действительно верила, что небезразлична ему, а он оставил ее, когда она так в нем нуждалась.