Эмбер постоянно мучил этот вопрос, но она не находила на него ответа. Нет, она никогда, никогда больше не будет молодой, веселой и свободной. И все из-за него!

Временами в ее сознании лорд Карлтон выходил из роли дьявола. Эмбер по-прежнему полностью оставалась в его власти, во власти своей влюбленности, она страстно и мучительно, до физической боли тосковала по нему, и это было больше, чем просто желание — безумие, проклятие и восхищение.

Однако постепенно Эмбер начала проявлять интерес к жизни. Еда стала казаться ей вкусной. Здесь, в Лондоне, она открыла для себя множество кушаний, которых Она никогда раньше не пробовала: конфеты с марципанами, оливки, их привозили с Континента, пармский сыр и байоннский бекон. Ее занимали странные и таинственные явления, происходящие теперь в ее теле. Она стала даже следить за своей внешностью. Однажды она рассеянно припудрилась, потом начала открывать один за другим флаконы и баночки с косметикой, а затем нанесла полный макияж, чем осталась очень довольна.

И Эмбер подумала, что она слишком хороша, чтобы провести в хандре и тоске всю оставшуюся жизнь.

Окна ее комнаты выходили на улицу довольно модного квартала, и она подолгу сидела у окна, рассматривал хорошо одетых дам, богатых кавалеров, не раз замечая, как тот или иной молодой человек разглядывает ее. Лондон стал таким же волнующим, как и прежде.

«Но я-то жду ребенка!»

Вот в чем была разница. Поважнее, чем отъезд лорда Карлтона.

Однако не могла же она вечно оставаться в четырех стенах. И как-то, спустя недели две после отъезда Брюса, Эмбер оделась с большой тщательностью, решив выехать. У нее не было никаких конкретных планов или намерений, она просто хотела вырваться из квартиры, покататься по улицам в карете, ощутить себя частью этого мира.

Кучер, которого нанял Карлтон, заболел оспой, и Эмбер, боясь заразиться, отослала его, заплатив за год вперед. Хозяин «Розы и короны» нашел двух других на его место. Сейчас, ожидая карету, она стояла в дверях и натягивала перчатки. Эмбер не могла не улыбнуться, когда два хорошо одетых молодых человека прошли мимо и вытянули шеи, уставившись на нее. Она была уверена, что ее приняли за благородную даму. Потом, к своему изумлению, она услышала свое имя и быстро обернулась. К ней приближалась незнакомая женщина.

— Доброе утро, миссис Сент-Клер. Извините, я, кажется, напугала вас, мадам. Я хотела спросить, как вы поживаете. Мои комнаты как раз рядом с вашими, и хозяин сказал мне, что вы больны лихорадкой и лежите в постели. У меня есть средство, от которого лихорадку как рукой снимет…

Глаза, улыбка — все говорило о самом дружеском расположении незнакомки. Она восхищалась красотой и нарядом Эмбер. Благодарная за внимание и за возможность с кем-то поговорить, Эмбер сделала короткий реверанс.

— Хранит вас Господь, мадам, но полагаю, лихорадка почти прошла.

Тут к ней подъехала карета и остановилась; лакей открыл дверцу, откинул ступеньки и протянул Эмбер руку, чтобы помочь войти. Она заколебалась всего на мгновение — сказалось двухнедельное затворничество. Эмбер почувствовала некоторое смущение. Но ведь она была отчаянно одинока, а эта дама выглядела такой доброй. Она бы поостереглась какой-нибудь шикарно одетой молодой женщины ее возраста, сладкого голоса женщин, которых встречала прежде и которым старалась подражать. Сейчас же она не знала, что сказать, поэтому еще раз, сделав реверанс, стала подниматься в карету.

— Ах, скажите, — вскричала незнакомка, — это ваш фамильный герб? — Она имела в виду герб Брюса, который Эмбер забыла снять с дверцы кареты.

— Ну да, — не колеблясь ответила Эмбер. Она не сомневалась, что эта женщина не сумеет отличить один герб от другого. Во всяком случае для нее самой все гербы казались одинаковыми — с дурацкими львиными головами, клетками и полосками.

— Ведь я хорошо знаю вашего отца! Мое поместье рядом с Пикерингом в Йоркшире!

— Я из Эссекса, мадам. Около Хитстоуна. — Она уже начала сожалеть, что солгала, потому что теперь ее могут поймать на этом.

— Ну конечно же, миссис Сент-Клер! Как же глупо с моей стороны! Но ваш герб так похож на герб наших соседей. Теперь-то я вижу разницу. Позвольте представиться, мадам, — миссис Гудмен.

— Рада познакомиться, мадам. — Эмбер поклонилась, думая о том, насколько правильно для благородной леди она себя ведет. Эмбер научилась мелочам светских манер у француза-учителя и наблюдая за друзьями лорда Карлтона. — Не подвезти ли вас куда-нибудь?

— Ах, мне не хотелось бы затруднять вас, дорогая, но я собиралась купить кое-какие мелочи в Чейндже[15].

Эмбер знала, что Чейндж — модное место для отдыха, покупок и для рандеву светских молодых людей и леди. Она решила, что для ее прогулки — Чейндж вполне подходящий маршрут.

— Я сама хотела туда отправиться, мадам. Прошу вас, поедемте вместе.

Миссис Гудмен не раздумывая села в карету, оправила юбки на сиденье и стала обмахиваться веером — стояла сентябрьская жара. Коляска тронулась по тряской булыжной мостовой. Дамы иногда вступали в спор с кучером, выбирая наиболее короткую дорогу или же ожидая проезда телег с углем, которые передвигались очень медленно и мешали каретам. Эмбер и Салли Гудмен оживленно беседовали, и Эмбер почти забыла, что она — содержанка, носящая в своем чреве внебрачного младенца.

Салли Гудмен являла собой пышнотелую даму, у нее были полные розовые руки, а грудь выпирала из платья с низким декольте. Ее кожа была покрыта рябинками, хотя она и пыталась как могла скрыть этот дефект под толстым слоем бело-розового крема. Волосы двух-трех оттенков светло-желтого цвета со всей очевидностью свидетельствовали о вмешательстве в природу. Салли признавала двадцать восемь из своих тридцати девяти лет, и действительно умудрялась выглядеть моложе. Одевалась она со своеобразной элегантностью, хотя опытный глаз немедленно определил бы, что платья сшиты из второсортных тканей и второсортными портными. И в манерах ее ощущалась та же второсортность. Но та сердечность и доброжелательность, которые исходили от Салли, согревали и утешали Эмбер в ее одиночестве и тоске.

Миссис Гудмен, казалось, происходила из благородных и имела средства. По ее словам, она ненадолго задержалась в Лондоне, пока муж находился за границей по делам. По деревенскому акценту Эмбер Салли определила, что она живет в помещичьей усадьбе и тоже приехала в Лондон погостить. Эмбер устраивало такое заблуждение, и она с радостью подтвердила это.

— Боже мой, милая моя, — воскликнула миссис Гудмен, — так вы совсем одна? Такая молодая и красивая? Ах, ведь здесь в Лондоне столько злых людей!

Эмбер сама поразилась готовому ответу:

— О, я в гостях у своей тетушки… то есть, я…я собираюсь навестить ее, как только она вернется из Франции… она была при дворе его величества…

— Ну конечно, — согласилась миссис Гудмен. —Мой муж. тоже был там некоторое время, но король решил, что будет больше пользы, если он приедет сюда и примет участие в заговоре. А где живет ваша тетушка, дорогая?

— Она живет на Странде… о, это великолепный дом! — Элмсбери однажды проезжал мимо своего дома на Странде, хотя он еще не получил его обратно.

— Надеюсь, она скоро вернется. Боюсь, ваши родители беспокоятся, что вы так долго здесь одна. Вы не замужем, дорогая?

При этом вопросе Эмбер бросило в жар, она опустила глаза. Но тут же придумала очередную ложь, уже готовую сорваться с языка:

— Нет… не замужем… Но скоро выхожу. У тетушки есть один джентльмен на примете, кажется, она сказала, что граф. Он сейчас путешествует, но скоро вернется домой, вместе с ней. — Потом она вспомнила то, что ей рассказывал Элмсбери о родителях Брюса, и добавила: — Мои родители умерли. Отец погиб в битве при Марстонских болотах, а мать умерла десять лет назад в Париже.

— О, бедное дитя. Значит, у вас нет попечителя, никто о вас не заботится?

— Моей попечительницей является тетя, когда она здесь. А после ее отъезда за границу эту роль взяла на себя другая моя тетя.

Миссис Гудмен покачала головой и сочувственно сжала руку Эмбер. Эмбер осталась очень благодарна своей новой знакомой за интерес к ее жизни и сочувствие. Потому что одно то, что у нее есть, с кем поговорить по душам и поделиться впечатлениями, значило для нее многое. Ведь в одиночестве она всегда чувствовала себя такой несчастной и растерянной.

Чейндж размещался на пересечении Корнхилл и Треднидл-стрит[16], неподалеку от «Королевских сарацинов».

Здание галереи представляло собой гигантский прямоугольник с двором внутри, а галереи разделялись на маленькие магазинчики, где хозяйничала одна симпатичная молодая женщина, которая все время выкрикивала: «Что желаете, джентльмены? Что желаете, дамы? Ленты, перчатки, духи…» Там толпились молодые франты, заигрывали с продавщицами и, прислонившись к колоннам, разглядывали проходящих дам, нахально заговаривая с ними. Двор заполняли строго одетые торговцы, они вели серьезные разговоры о делах, об акциях и закладных, о морской торговле.

Когда дамы вошли внутрь и стали подниматься по лестнице, Эмбер последовала примеру Салли Гудмен и надела маску, хотя и неохотно. Что толку от миловидного лица, если никто его не видит? И она раскинула полы плаща, чтобы показать свою фигуру. Но несмотря на маску, она привлекала внимание. Ибо пока они шли по торговому ряду, останавливаясь, чтобы примерить пару перчаток, рассмотреть расшитые ленты или кружева, их сопровождали комментарии мужчин.

— А она хорошенькая… очень даже хорошенькая! Держу пари!

— Какие глазки! Прямо убивают на месте!

— Такая красотка на две недели любви — мечта мужчин.

Эмбер ощутила приятное волнение, она бросала взгляды по сторонам, чтобы определить, сколько мужчин смотрят на нее и насколько они красивые. Однако миссис Гудмен по-другому расценивала комплименты. Она прищелкивала языком и качала головой.