Но тут совсем рядом раздалось веселое тявканье, и два резвых пуделька, черный и белый, вынырнув из-за кустов жасмина, с любопытством, наперегонки, подбежали к ним.

Черный ткнулся мокрым носом в оголенный Катин бок, белый принялся дружелюбно облизывать Димин выбритый висок.

— Дуся! Пуся! Где вас черти носят? — послышался зычный женский голос из глубины двора. — Ко мне, поганки! Вот я вас, на строгий поводок! Будете знать, как удирать!

Оба пуделька радостно взвизгнули, уверенные, что никакой «строгач» на самом деле им не грозит, и стремглав понеслись обратно, к хозяйке, напролом через кусты.

Все это Дмитрия отрезвило.

Он ослабил хватку, оттолкнул девчонку и, скрючившись, уселся на край тротуара, тяжело и хрипло дыша. Потом схватился за голову и, спрятав лицо, простонал:

— Извини, Катюха. Ммм, какой я подлец. Ты… заправься. И… это… подальше отойди.

Но она не отошла, а, наоборот, подсела к нему почти вплотную. Едва ли не впервые в жизни ослушалась.

— Ты никакой не подлец, Димочка, — прошептала она, быстро оправившись от испуга и проникшись к нему состраданием. Ей уже хотелось утешить и оправдать его, ведь ее любимый не мог, ну просто никак не мог желать ей зла. — Ты лучше всех на свете.

— Ч-черт! Тогда я сам отодвинусь, — произнес он почти злобно и отсел на полметра.

Но она вновь придвинулась.

— Ты что, совсем дура, не понимаешь? — прошипел парень. — Ведь я хочу тебя, хочу! Дико! И всегда хотел. Эти наши посиделки на качелях… ежедневная пытка. Ты меня лучше не дразни.

— Я разве дразню? Я…

— Смотри, — пригрозил он, — второй раз мне не сдержаться. Я не железный. Возьму тебя силой, прямо здесь.

«Бедный… Если б я знала раньше! Но он молчал, всегда молчал, мой благородный Демон…»

Катя выдохнула:

— Если хочешь — возьми. Только… лучше не силой. И лучше не здесь. Тут люди ходят.

— Что?! — Теперь уже Дмитрий перепугался, вскочил на ноги, в панике глядя на девушку сверху вниз. — Ты что городишь? Ты сама себя послушай!

— Но ты же хочешь…

— Даже не думай! Ты несовершеннолетняя!

— Какая разница? — абсолютно искренне и по-детски невинно спросила она.

— Ничего себе, какая разница! У тебя даже паспорта еще нет!

И вдруг Катя рассмеялась — беззаботно, легко:

— А тебе что, для этого разве нужен паспорт? Свидетельство о рождении никак не годится?

Тут уж и парень засмеялся в ответ. Екатерина интуитивно, сама того не желая, сумела разрядить обстановку. Напряжение растаяло, и вновь им стало легко вдвоем.

— Пошли на Волгу, погуляем, восьмиклассница моя, — предложил Дима уже своим обычным тоном. — Проветрим у реки мою глупую лысую башку. А то у меня совсем мозга за мозгу зашла, соображать перестал.

Он подал ей руку, помогая подняться:

— Давай косичку переплету, а то я тебя растрепал совсем, придурок.

— Нет, не нужно, — твердо возразила она. — Наоборот: лучше сделаем вот так.

Катя сдернула с конца косы красную эластичную резиночку и в несколько легких движений расплела волосы.

Они рассыпались по плечам, по груди, по спине, заслоняя неряшливо болтающуюся, помятую блузку. Они струились водяной рябью и в свете заката казались розоватыми.

И щеки у Кати зарделись, словно она пользовалась румянами. И губы, слегка припухшие после Димкиной атаки, были алыми-алыми. Вызывающе яркими.

И на него опять накатила волна недозволенного желания.

— Катюха, у меня голова кружится от тебя, — с трудом выдавил Дмитрий. — Ты что, нарочно меня… соблазняешь?

Она ответила вопросом на вопрос:

— Так куда мы пойдем?

И он сдался:

— Ко мне.

— А мать?

— Они с отчимом наверняка дрыхнут. После бурных возлияний.

— Не надо так про свою маму, — жалобно попросила она. — Не дрыхнут, а спят. Ну, выпили. Сегодня день особенный, можно… Это ведь твои родные люди…

— Все. Хватит нотаций. Или идем быстрей, или скройся с глаз моих, не мучай.

— Нет, я не хочу от тебя скрываться. Никогда. Пошли.


Квартира у Поляковых была однокомнатная. Зимой Дима, чтобы не наблюдать личной жизни матери и отчима, спал в кухне. Летом — на остекленном балконе, занавешенном со всех сторон пожелтевшим от времени тюлем.

Антонина Матвеевна уже несколько лет копила деньги, но, к Диминому неудовольствию, не на обмен с доплатой, а на дачу: матери хотелось быть летом «поближе к земле», да еще иметь «прикормки» от собственного огородика.

Так что друзей Дмитрий к себе в дом практически никогда не приглашал: стеснялся. Ему казалось, что их более чем скромное жилище, в котором к тому же у него нет даже собственного угла и негде уединиться, не соответствует блеску и размаху его «звездной» личности.

Исключение составлял Тимоха, который обитал на той же лестничной клетке, в такой же тесной, хоть и двухкомнатной квартирке. Тут уж никуда было не деться: все равно родители общались. То за солью или луковицей друг к другу заглянут, то просто так, поболтать по-соседски.

Но и с Тимофеем Дима всегда старался переговорить по-быстрому прямо в прихожей, прикрыв дверь в «зал» — дурацкое мамино выражение! — и поскорее выпроводить приятеля или отправиться куда-нибудь вместе с ним.

А о том, чтобы пригласить к себе девушку, не могло быть и речи. Ну как можно признаться, что он спит на раскладушке! Такой конфуз! Такой компромат!

Даже Катюша, хоть и знала Дмитрия с детства, не бывала тут никогда. Она не приставала к нему с вопросами, не напрашивалась. Чутьем угадывала, что ему это будет неприятно, хотя и не понимала почему.

И вот Дима, впервые в жизни, отпер перед нею обшарпанную дверь и впустил девушку в узкий темный коридор, заставленный старыми вещами.

Он никогда не брался ничего отремонтировать в доме, не видел в этом смысла. Как ни подновляй — все равно убожество. Дима не терпел полумер, его принципом было «все — или ничего!».

Вот когда-нибудь… когда-нибудь у него будут и роскошная квартира, и вилла, и собственный автомобиль — причем, разумеется, не какая-нибудь там презренная «Ока», а престижная сверкающая иномарка.

— Входи, Катюха, — сказал он сдавленно. — Только осторожно, не ударься. И по сторонам старайся не смотреть, тут кругом бардак.

— Я даже глаза закрою! — с готовностью отозвалась она и, конечно же, сразу ударилась о ножную швейную машинку.

— Эх, Тюха несклепистая! — Сквозь иронию в его голосе пробивалась нежность. — Давай руку.

Не зажигая света, он повел ее к дверям «зала», откуда раздавался двухголосый храп старших.

Комната была освещена пурпурными лучами заката, и Катя прошептала:

— Как у вас хорошо! Красиво так…

— Ты ж обещала глаза закрыть! — сердито буркнул Дмитрий, понимая, однако, что она не кривит душой. Ей не могло не понравиться его жилище. — И вообще, тсс! Мы не на экскурсии. Тут дрых… тут люди спят.

Они вышли на балкон, словно охваченный пожаром. Закат полыхал бешено, неистово. Казалось, все небо тлеет, как огромная головня в догорающем костре. Протяни руку за поручни балкона — и обожжешься.

Но они протянули руки не туда, а друг дружке навстречу. И все равно обожглись. Отпрянули в противоположные стороны. А потом начали сходиться вновь — медленно, осторожно, точно противники на дуэли.

И вот уже Катя уткнулась носом в Димину грудь.

И вот он уже положил ладони на ее острые, выступающие лопатки, на сей раз — осторожно и даже слегка боязливо.

— Кать, ты… правда разрешаешь?

— Да. Чтоб ты забрал с собой туда в часть, на память, мою… мою…

— Девичью честь? — подсказал он.

— Да нет…

— Ну… как это… девственность…

— Ох, да нет же! Мою любовь!

Дима попытался пошутить:

— А ты как же тут останешься, пока я буду служить? Без любви? Если я заберу ее с собой?

Катя не сказала ни слова, просто подняла лицо, и ответ он прочел в ее голубых глазищах, которые казались в тот миг бездонными. И в них были глубины такого огромного бесконечного чувства, которого хватило бы им на двоих на всю жизнь, а может быть, и дольше, чем на жизнь. И на детей бы хватило, и на внуков… и даже на много-много поколений вперед.

— Подожди минутку, Катюш, — шепнул он.

Хотел было разложить прислоненную к стенке раскладушку, но потом махнул рукой и просто бросил на кафельный пол старый полосатый матрас.

Катя присела на это полинявшее ложе и попросила:

— Все-таки отвернись пока.

Он, чувствуя странную слабость в ногах, облокотился о створку балконной рамы и закурил, выдыхая дым наружу. Глядел на горящее небо, которое, как ему казалось, теперь от его сигареты начало еще и дымиться.

С замиранием сердца прислушался к тихим шорохам у себя за спиной, пытаясь распознать их значение.

Вот еле слышное: стук-стук. Это Катя поставила на кафель возле матраса туфли.

Сегодня она была не в тех, растоптанных, так хорошо ему знакомых, а в новеньких и изящных, наверняка позаимствованных у Лидии. Вспомнилось: «Мамина помада, сапоги старшей сестры»… В чужой непривычной обуви Катюша слегка прихрамывала…

Вот легонькое «щелк-щелк-щелк». Это она расстегнула кнопки на юбке…

Сама расстегнула, по собственной воле, и это после того, как он, точно грубый бесчестный насильник, так жутко распускал руки. Расстегнула, вместо того чтобы отхлестать его по щекам, чтобы презрительно плюнуть хаму в лицо, ведь он заслужил именно это…

Лучше бы она испугалась и ушла…

Боже, что он делает! Что они делают!

Нет, что делает она! Она сама…

— Уже можно, мой Демон…