– Там еще что-то написано… «Couvent»… Еще одно имя? Нет, теперь вижу… «Couvent des Ursulines», то есть монастырь урсулинок… «Nouvelle Orleans»… Это по-французски означает Новый Орлеан.

Одна из девушек усмехнулась:

– Мэри, может, твоя бабушка была монахиней? Сестра Жозефа резко и шумно вдохнула.

– Ой, простите меня, сестра, – в ужасе пролепетала шутница. – Я не знала, что вы здесь.

– А теперь посвятите себя тихим размышлениям и молитвам, – сказала сестра Жозефа. На лицо ее вновь набежала хмурая складка.


На другое утро Мэри проснулась еще до восхода солнца. Она попробовала снова уснуть, но счастье переполняло ее.

Сняв с постели одеяло, она накинула его на плечи и, тихо ступая, прошла мимо спящих в длинной спальне девушек к открытым окнам в дальнем конце. Хотя было начало июня, воздух казался ледяным. Монастырская школа располагалась высоко в Аллеганских горах.

Сидя на холодном каменном полу, упершись подбородком в подоконник, Мэри с нетерпением ждала восхода. «День, начнись! – про себя приказала она. – Это лучший день в моей жизни, и я хочу, чтобы он поскорей начался. Теперь мне шестнадцать, я взрослая. Со школой покончено, и я готова вступить в большой мир. Я хочу увидеть этот мир!»

Собственное сердце казалось ей огромным и теплым. Желая ощутить его сильное биение, она положила руку на грудь и тут же рассмеялась – настолько глупой показалась ей мысль, что сердце может лопнуть от счастья, переполнявшего ее.

Каких-то два дня назад Мэри боялась и собственного дня рождения, и окончания школы. Монастырская школа стала для нее домом, монахини и соученицы – семьей. Она провела здесь пять лет, оставаясь даже на каникулы, поскольку ее отец и мать каждое лето отправлялись путешествовать по Европе. И лишь на Рождество она спускалась с гор и отправлялась в большой каменный дом в поместье неподалеку от Питсбурга. Но даже в эти дни она тосковала по монастырю, потому что дом всегда был полон незнакомыми людьми – гостями на тех умопомрачительных приемах, которые устраивали ее родители во время праздника. Мэри тоже ощущала себя гостьей, посторонней. Ее настоящим домом был монастырь, и она со страхом ждала того дня, когда придется покинуть его.

Но теперь все было иначе. Теперь она испытывала только радость. Ее мать приедет на выпускные торжества вместе с отцом. Мэри нисколько не сомневалась в этом, ведь шкатулка была предвестницей новой жизни, жизни, где у них с матерью будут общие тайны, будет дружба. Родители будут гордиться ею – ведь она выиграла первый приз по ораторскому искусству, и приз этот будет вручен ей во время церемонии. И платье у нее было самое красивое. Каждая воспитанница сама сшила себе длинное белое платье – это служило своего рода последним экзаменом на усвоение тех навыков рукоделья, которые прививали им монахини. Стежки у Мэри были и мельче, и ровнее, чем у остальных, а вышитые ею цветы заслуживали самых высоких похвал. Еще она вышила носовые платки в подарок отцу и матери. Она обхватила себя под складками одеяла, представив удивление и радость родителей, когда она вручит им свой выпускной подарок.

И словно в подтверждение ее надежд, над вершиной горы выступил краешек солнца и небо окрасилось в розовые и золотые тона.

– Я знаю, что они согласятся, – прошептала она встающему солнцу. Она уже давно написала отцу, что именно хочет получить в подарок к шестнадцатилетию и окончанию школы: «Пожалуйста, разреши мне поехать с тобой и с мамой в Европу».

Свет заполнил окно, а затем и всю спальню. Мэри слышала, как, пробуждаясь, ерзали и ворчали девушки.

– Не ворчите вы, – повернувшись к ним, с улыбкой сказала она. – Посмотрите только, какой чудесный, замечательный день!


Мэри не придала особого значения тому, что после завтрака сестра Жозефа остановила ее в коридоре и попросила зайти в кабинет матери-настоятельницы. По традиции каждую выпускницу приглашали к настоятельнице для краткой беседы с глазу на глаз, чтобы попрощаться и получить благословение еще до наступления дня, полного забот и суеты.

– Какой чудесный день, сестра Жозефа! – сказала Мэри. Молодая монашенка внезапно заплакала.

– Прости меня, Мэри, – сквозь рыдания проговорила она и открыла двери в кабинет.

– Заходи, дитя мое, и садись. – Мать-настоятельница стояла в открытом проеме, протянув к Мэри обе руки. Она не улыбалась.

Мэри почувствовала, как сердце екнуло от страха, – произошло что-то ужасное.

– Что случилось, матушка?

– Входи. Садись. Мэри, будь мужественной… Произошла катастрофа, и твой отец погиб.

– Нет! – крикнула Мэри. Она отказывалась поверить словам настоятельницы; ей хотелось уйти, бежать в свой потаенный мир, где ничего подобного никогда не случалось. Крича: «Нет, нет!», Мэри оттолкнула руки матери-настоятельницы. Потом посмотрела в блекло-голубые, окруженные сетью морщинок, ласковые глаза пожилой женщины, и сострадание, которое она прочла в этих глазах, убедило ее. То, о чем невозможно было и помыслить, действительно свершилось, и уйти от этого было некуда. Она тихо застонала, подобно раненому животному.

Мать-настоятельница обняла Мэри за талию, поддерживая ее.

– Господь дает нам силы пережить наши печали, дитя мое, – сказала она. – Ты не одинока. – Она помогла Мэри сесть в кресло.

Обивка из конского волоса крепилась к креслу гвоздями с широкими черными металлическими головками. Одна из них давила в левую лопатку Мэри. «Как я могу обращать внимание на такие пустяки, на то, что мне в спину давит кнопка, когда мой отец умер? – подумала Мэри. – Какая-то я ненормальная». Однако, как ни странно, благодаря этому небольшому, но назойливому физическому неудобству она сумела выслушать слова матери-настоятельницы и даже понять их.

Это известие было доставлено с посыльным – клерком из конторы адвоката мистера Макалистера. Он прибыл накануне, поздно ночью, и привез с собой портфель, который чуть не лопался от всяких документов.

По словам матери-настоятельницы, именно из-за этих документов Мэри не сразу известили о случившемся. Монахиня говорила, и ее бледное немолодое лицо хранило неестественно угрюмое выражение. Отец Мэри скончался уже шесть дней назад. Его похоронили, даже не дав Мэри возможности попрощаться с телом. Таковы были распоряжения миссис Макалистер.

Мать-настоятельница не выпускала ладонь Мэри из своей руки. По ее словам, Мэри следовало узнать нечто еще более ужасное, чем смерть отца.

– Женщина, которую ты считала матерью, на самом деле не мать тебе, дитя мое. Твоя настоящая мать умерла, когда ты родилась. После этого твой отец переехал с новорожденной дочерью в Питсбург и несколько месяцев спустя женился вторично. Миссис Макалистер – твоя мачеха… Да простит мне Господь мои слова, но она – жестокая, бессердечная женщина. Она велела передать, что тебя больше не ждут в доме твоего отца. Дом, как и все имущество отца, теперь принадлежит ей. Я сама видела завещание. В нем говорится: «Все мое состояние завещаю жене моей Алисе, пребывая в уверенности, что она проявит любовь и заботу к дочери моей Мэри…» Теперь ты нищая, Мэри, нищая и бездомная. Мы даже не знаем, кто твои крестные. Тебя крестили там, где ты родилась, до переезда твоего отца в Питсбург. Нам лишь известно, что ты была крещена надлежащим образом. Когда отец привез тебя сюда, то сказал, что сам он – протестант, но жена его была католичкой и согласно ее воле ты должна быть воспитана в лоне истинной Церкви. Теперь же, Мэри, Церковь должна стать твоей семьей, ибо другой семьи у тебя нет.

Рука Мэри, которую сжимала мать-настоятельница, затекла и онемела. Лицо девушки напоминало изваяние, высеченное в камне. Сухие глаза смотрели в пустоту. Это встревожило пожилую монахиню. Возможно, следовало бы на время беседы с Мэри пригласить врача. Она озабоченно смотрела на молчащую девушку.

Внезапно Мэри улыбнулась. Монахиня была неприятно поражена этим.

– Матушка, но у меня же есть семья, – сказала Мэри. – Она досталась мне от моей настоящей матери; это наследство, которое она мне оставила. Мне осталось только разыскать мою семью.

– Мэри, о чем ты говоришь?

– О моей шкатулке. О подарке ко дню рожденья.

– Но ее прислал несколько недель назад твой отец. Он просил вручить ее тебе за день до церемонии окончания школы.

– Возможно, ее прислал отец, но это подарок моей матери. Моей родной матери, которая любила меня. Я собираюсь поехать в Новый Орлеан. Там мой дом.

Глава 2

– Это так романтично, – вздохнула сестра Жозефа.

– И так глупо, – отозвалась сестра Мишель. – Мать-настоятельница столько сил приложила, лишь бы отговорить Мэри от этой выходки. Только эта девчонка всегда отличалась упрямством.

– Не будь к ней столь сурова, сестра, – сказала молодая монахиня. Она в последний раз помахала рукой из окна вслед повозке, которая уносила с собой в Питсбург двух монахинь и Мэри Макалистер. – Я бы сказала, что Мэри упорна, а не упряма. На что бы она ни настроилась, ей всегда все удавалось. Вспомни ораторское искусство – как упорно она в нем упражнялась. А вышивка? Она десятки раз распарывала стежки, пока задуманный узор не получался как следует. Как бы тяжело ей ни приходилось, она никогда не мирилась с неудачей.

– Она скоро поймет, что от красноречия да аккуратных стежков толку в этой жизни мало. А от мечтательности – и подавно. Она не узнает правды, даже если ее в эту самую правду носом ткнуть. Попомни мои слова, эта глупая затея еще принесет ей кучу неприятностей.

– Господь хранит невинных, сестра. Он позаботится о Мэри.

Монахиня постарше открыла было рот, чтобы ответить, но, посмотрев на сияющее молодое лицо сестры Жозефы, плотно сжала губы и ничего не сказала.


Мэри видела, как сестра Жозефа машет ей рукой, но прежде чем она смогла помахать в ответ, дорога сделала резкий поворот и монастырь скрылся из виду. «Все осталось в прошлом, – подумала она, – а мне все равно. Я еду в Новый Орлеан. Мое место там».