Я тоже был сторонником этой теории, хотя сидящий во мне учитель возмущался и хотел заметить, что это все равно что вытряхивать мелочь из детских копилок, оправдывая себя тем, что малыши ведь не знают, сколько там монет.


В течение следующих нескольких дней, поскольку мы занимались лишь тем, что загорали, кожа Дарси приобрела красивый шоколадный оттенок, а волосы немного посветлели. Когда мы лежали, держась за руки и потягивая из стаканов лимонад, я смотрел на нее и думал, как мне повезло, что я повстречал ее, хотя это и случилось на моем уроке математике, по которой она должна была получить единицу. С тех пор как мы приехали в Испанию, она разговаривала больше, чем когда-либо прежде: о своей будущей итальянской траттории; о том, что, когда мы вернемся в Англию, она хочет организовать матери нормальное лечение; о том, что такое число «пи», и не думаю ли я, что Моррисси асексуален. А я закрывал глаза и просто слушал ее, думая, что если я больше никогда не вернусь в Англию, то не сильно расстроюсь.

На вилле не было телефона. Газеты туда тоже никто не заносил, а я не собирался их покупать. Дарси иногда вслух задавалась вопросом, что происходит дома, и много раз говорила, что волнуется за маму. Честно говоря, я придерживался мнения, что то, что ее собственная дочь сбежала из страны, должно было стать для матери явным намеком, что пора завязывать с мускульными релаксантами и джином вместо овсянки на завтрак. Я пытался убедить Дарси, что нам нужно подождать недельку, пока утихнет шумиха вокруг нашего побега. После этого мы могли бы подумать о том, чтобы передать ей сообщение, хотя я сомневался, что мать Дарси сможет оторваться от телевизора и обратить на него внимание.

Я прекрасно понимал, что глупо считать себя неуязвимыми. Периодически перед моим мысленным взором возникал отец, который вещал, что гордыня приводит к падению, и так далее, и тому подобное. Но по мере того, как проходили минуты, часы и дни, а на дороге не появлялись испанские полицейские, во мне росло убеждение, что нас не поймают. Возможно, мы действительно могли бы отсидеться здесь до сентября, когда Дарси исполнится шестнадцать лет, питаясь домашним лимонадом, макаронами и чужим вином.

Время от времени я думал о том, что сейчас происходит в Хэдли Холл. Я представлял выражение лица Сони, когда она узнает, что я спутал ее планы сдать меня полиции, как она будет жаловаться Карен, доставать Мак-Кензи и Национальный союз учителей, но никто из них не сможет ничего сделать, потому что мы находились в глубине испанских гор и никто об этом не знал.

Никто, если не считать испанскую полицию, Интерпол, погранслужбу и посольство Великобритании в Мадриде.


В тот день я услышал шорох шин на усыпанной камнями дороге. Местные полицейские поступили мудро, не включив сирену, которую в горах было бы слышно на много километров вокруг. По иронии судьбы они нашли нас в мой день рождения. Мы праздновали его, греясь на солнце, допивая остатки лимонада и попутно пытаясь набраться храбрости выбраться в ближайшее кафе, чтобы поесть паэльи.

Да уж, поели паэльи.

И спустя много лет я прекрасно помнил, как Дарси выглядела в тот день. Она лежала на спине в розовом бикини и коротких шортах, не забыв надеть солнцезащитные очки. С определенной долей грусти я понял, что тогда она выглядела как ребенок, впервые попавший на каникулы за границу, из-за чего в глазах полицейских я, должно быть, был законченным педофилом.

– Дарс… – сказал я мягко, сжав ее руку.

До того как все было кончено, я не раз задумывался, как отреагирую, если нас схватят власти. Я решил, что, скорее всего, наложу в штаны и, крича от ужаса, брошусь прочь, чтобы покончить жизнь самоубийством, спрыгнув с ближайшего утеса. В тот момент, когда я понял, что нас нашли, я был приятно удивлен тем, что совершенно спокоен. Это было странное спокойствие. Должно быть, я тогда просто перегрелся на солнце. У меня даже пульс не ускорился.

Я нагнулся к Дарси и обнял ее в последний раз.

– Я люблю тебя, – прошептал я.

Она поняла, что произошло, и начала плакать.

– Нет… – только и ответила она, шмыгая носом. – Нет…


Через пять секунд начался ад. Полицейские выпрыгивали из машин, пытаясь загнать меня в угол, словно я был тигром, сбежавшим из зоопарка. Они направили на меня баллончики с газом и пистолеты, крича что-то по-испански и по-английски, пытаясь привлечь внимание Дарси, чтобы она пошла к их машинам, словно я держал ее за шею, приставив к голове пистолет. То, что она ни в какую не хотела от меня отходить, похоже, их немного озадачило. Я бы не удивился, если бы они достали лассо, чтобы покончить с этим.

Что характерно, Дарси использовала эти последние секунды, чтобы поцеловать меня и сунуть что-то мне в руку. Это был подарок на мой день рождения – браслет из черной кожи. Она, должно быть, купила его по дороге на пути к нашему маленькому идеальному убежищу, когда мы останавливались, чтобы заправиться.

Не успел я нацепить его на запястье, как меня тут же заковали в наручники.


Меня грубо затолкали на заднее сиденье полицейской машины. Наручники больно терли запястья. Я повернулся, чтобы посмотреть на Дарси, которую обнимала за плечи женщина-полицейский. Ее заставили надеть странную голубую рубашку, чтобы прикрыть бикини, словно я был мафиози, который заставлял ее ходить в полуголом виде.

Она плакала так сильно, что глаза покраснели от слез. Когда полицейский автомобиль двинулся с места, у нее началась истерика. Ее красивую загорелую кожу освещали мигалки полицейских, которые готовы были сообщить всему миру о поимке педофила.

Мне было все равно. Я крикнул:

– Я люблю тебя, Дарс!

Я подумал, не повторить ли это по-испански, но понял, что полицейские не будут ждать, пока я составлю грамматически правильную фразу на их языке. Эти полицейские были похожи на стражей правопорядка из научно-фантастического фильма: в высоких сапогах, в бронежилетах и со слабым пониманием прав человека.

Дарси так сильно рыдала, что не могла произнести ни слова.

– Жди меня, хорошо?

Но прежде чем она успела ответить, полицейский захлопнул дверцу машины, сильно ударив меня по голове. Было очень больно. Мой наивный мыльный пузырь счастья лопнул.


В полицейском участке в Сантандере меня сильно избили. Когда мой бесполезный адвокат соизволил встретиться со мной, я попытался показать ему следы побоев и спросил, можно ли написать по этому поводу жалобу. Но Каспер Джонс посмотрел мне в глаза и ответил:

– Вы шутите? Вы растлевали ребенка. Вам повезло, что они не отрезали вам член.

31

В сообщении, которое пришло на телефон Дарси, было написано:


Счастливой пятницы тебе, детка! Мне купить два ящика пива для вечеринки по поводу твоего переезда в Лондон или три?


Дарси положила голову на подушку и закрыла глаза.

«Можешь купить хоть пятьдесят ящиков пива и засунуть их все себе в задницу!»

Она понятия не имела, что делать с Заком, но точно знала, что не собирается переезжать в монстровидное строение с семью спальнями и стоящим рядом джипом, с уборщицей, которую все называли служанкой, с самоочищающимся стеклом вместо потолков и почти полным отсутствием стен, как в заводском цехе. Она скорее пойдет и утопится в море, чем будет праздновать вынужденный переезд с помощью дорогого шампанского, деликатесов и кучки озабоченных ублюдков, многих из которых зовут Глен, преуспевших на продажах фармацевтических препаратов. Эти придурки до сих пор считают, что состояние легкого опьянения является достаточным оправданием, чтобы шлепать по заднице проходящих мимо женщин.

Наконец ее время закончилось, но она знала, что будет делать. Она будет драться. И она будет драться за Джастина.


Дарси решила поехать купить апельсиновый сок и обезболивающее. Подавив желание снять с вешалки поводок Кляксы и подозвать его, она распахнула дверь и увидела на пороге Джастина. Сначала, судя по его изможденному лицу, она подумала, что он простоял там всю ночь, но он сказал, что только-только подошел и постучал в дверь. Это было странно, потому что Дарси стука не слышала.

Джастин вел себя очень странно – нервничал, был напряжен. Он стоял и тер подбородок, стараясь не смотреть на Дарси. Он был какой-то зажатый.

Но при этом он был, как всегда, очень мил: высокий, загорелый, добрый. От него чуть слышно пахло детским шампунем. Это был аромат детства, безопасности и счастья.

Но время у них заканчивалось, и Дарси прекрасно это понимала.

Стоя посреди комнаты и почти касаясь головой стропил, Джастин посмотрел на Дарси. Лицо у него было такое грустное, что она чуть не расплакалась.

– Мне очень жаль Кляксу, Дарс.

От одного упоминания пса Дарси стало не по себе.

– Не надо, – попросила она, опасаясь, что, если они начнут обсуждать гибель собаки, расплачется и уже не сможет остановиться. – Я не могу говорить о нем. Не могу, прости…

– Все в порядке, – сказал он, но к ней не подошел. – Мне очень жаль. Нам не обязательно это обсуждать.

Они стояли так пару минут, глядя друг на друга. Казалось, Джастин хочет что-то сказать, но не находит слов.

Потом Дарси вспомнила.

– Я нашла кое-что, что может тебе понравиться, – сказала она, с трудом сдерживая слезы.

Она подошла к полке над камином и, развернув вырезку из газеты, протянула ее Джастину.

Он посмотрел Дарси в глаза, неуверенно улыбнулся и начал читать:

– Неоспоримые доказательства существования снежного человека. На конференции в Кемерово, Россия, впервые за последние пятьдесят лет собрались со всего мира исследователи снежного человека. Во время экспедиции к Азасской пещере они собрали неоспоримые доказательства существования снежного человека в горах Шория.

Джастин сглотнул, и на секунду Дарси показалось, что он вот-вот расплачется.

– Ух ты, немного научной базы для твоей странной теории о снежном человеке. – Он снова пробежал статью глазами, словно оценивая ее смехотворность. – Ну, мне больше всего нравится заголовок «Последние новости из мира снежного человека». – Он слабо улыбнулся. – Словно еще кто-то, кроме тебя, ждет новостей по этому поводу, Дарс. – Он перевернул листок. – А дата?