— Ничего. Только просил звонить ему чаще.

— Ты же заблокировала мой телефон, — обиженно ответил Матвей.

— Его номер разблокировала.

— Ксюш, тебе никогда не говорили, что ты странная?

Короткий смешок. Она повозилась в кресле, устраиваясь поудобнее, и ответила тихо:

— Много раз, но я им не верила…

— Поверь мне.

— Верю…

Ее глаза были закрыты, и Матвей усмехнулся. Пусть спит… Выросла девочка, но осталась такой же непосредственной и трогательной, какой он рисовал ее в Ростове…

В окошке все еще светило неутомимое питерское солнце, когда Матвей выпустил кисть из сведенных судорогой пальцев. Зажмурился несколько раз, расслабляя покрасневшие от напряжения глаза. Хотелось спать. Картина утомила его, высосала все силы. Пора в кровать, все равно делать больше нечего…

Он глянул на Ксюшу. Она спала сладко, приоткрыв рот, откинув голову на подлокотник, и Матвей, усмехнувшись, аккуратно сгреб ее тонкое легкое тело в охапку и понес в большую комнату. Устроив Ксюшу на кровати, быстро разделся и лег рядом. Сладкая истома охватила его тело от ее парфюма, и Матвей придвинулся ближе, обнимая ее за талию под тонким одеялом. Ксюша вздрогнула, прижала его руку ладонью к животу и сонно пробормотала:

— Не надо… Не сейчас…

Матвей кивнул сам себе, закрывая глаза. Не сейчас так не сейчас. Она рядом, и это стоит дороже, чем любые ласки и поцелуи. Он подождет. Сколько надо.

* * *

— Я волнуюсь, как девственница перед первой брачной ночью…

— Все будет хорошо! Соберись и улыбнись!

Матвей почувствовал твердое пожатие пальцев и невольно выпрямился. И правда, чего он колотится? Примут так примут, а нет — переживет! Не умрет ни от стыда, ни от голода…

Ксюша аккуратно поправила воротник его рубашки и нежно провела ладонью по щеке:

— Ты талант! И я горжусь тобой!

— Давай свалим домой, — тихо предложил Матвей, пытаясь ухватить ее за ягодицу, но Ксюша шлепнула его по руке:

— А ну-ка успокойся! Что за детский сад?! — при серьезном лице ее глаза смеялись, и Матвей смиренно вытянул руки по швам:

— Слушаюсь, шеф!

— Начинается! — возбужденно шепнула Ксюша, и он против воли напрягся. Вот он, поворотный момент его карьеры! Сейчас все решится, пан или пропал…

Журналисты заполнили небольшой отрезок зала, отведенный для прессы. Вика появилась откуда-то сбоку, любовно оглядела Матвея с ног до головы и закатила глаза:

— Мон шер, ты прекрасен!

— Вика, не стебись, — поморщился он. — Мне страшно!

— Иди ты! — фальшиво удивилась Вика. — А бросить пить не страшно? Давай, очаровывай их! Тебе три месяца картин наверстать надо.

Матвей судорожно вздохнул и кивнул:

— Поехали…

Журналисты долго насиловали его в обе половинки мозга, задавали каверзные вопросы, пытались вывести на чистую воду, но остались с носом. Где-то в глубине души, очень глубоко, Матвей понимал их и сочувствовал их страданиям, но разбил все надежды на небольшой локальный скандальчик. Спрашивали про похищение — а похищения не было, сам удалился от мира, сам пришел в милицию отменить розыск и заявление «против Х», которое подала прекрасная гламурная Нелли в искусно вызванных слезах. Спрашивали про Нелли — отказался обсуждать отсутствующих и посоветовал почитать сплетни в глянцевых журналах. Спрашивали — ехидно и с издевками — про бывшую работу Ксюши, на что та с милой улыбкой изящно и культурно послала журналистов в познавательный эротический поход.

Когда личные темы иссякли, спросили и о картинах, но уже как-то вяло. Вика вякнула шепотом, что все пропало, что без пороков и странностей Матвей нахрен никому не будет нужен, на что тот отмахнулся и с широкой улыбкой выдал вдохновенную четырехэтажную тираду о световой концепции и игре кистью с цветами. Журналисты быстро заскучали и тараканами разбежались к фуршету, на ходу разбирая шампанское с подносов невозмутимых официантов.

Вот тогда Матвей вздохнул, почти не скрывая облегчения, и повел Ксюшу под руку по аллее галереи. Критики с завороженными лицами скучковались перед серией картин и рисунков, простенько и со вкусом объединенных под названием «Война». Интеллигентного вида дамочек в модных роговых очках и нетрадиционной ориентации мужчин в повязанных на шее цветных шарфиках колбасило от простоты и точности переданных на холстах эмоций. Они однозначно не знали, что сказать и каким умным словом обозвать это «художественное падение Белинского». Питерский бомонд явно скучал по пятнам, квадратным кругам и прочим изыскам вроде тени от жалюзей, и затравленно озирался в поисках какой-нибудь мало-мальской, ни к селу ни к городу поставленной точки.

Матвею было плевать на критиков. Обняв Ксюшу за талию, он смотрел на ту самую, законченную еще в заточении, картину разрушенной бомбами Приштины. В центре лежала убитая девушка, словно куча ненужного тряпья, словно огромная подстреленная птица, такая прекрасная и величественная в полете и такая уродливая в смерти. Из тела девушки, наполовину закрывая белесым туманом разметавшиеся по обожженной траве черные волосы, взлетала ее душа. Оборачиваясь на руины родного города, на сожженные взрывами дома, чуть неправильное, но оттого не менее красивое лицо было полно сожаления и грусти. Глаза девушки смотрели на остающегося в бренном мире войны, упавшего на колени от отчаянья и боли, молодого десантника в запачканной кровью и грязью тельняшке и сбитом на затылок голубом берете. Он был всего лишь маленькой фигуркой на большом холсте, главным образом картины оставалась летящая с неохотой в небеса непорочная душа любимой девушки.

Ксюша вздохнула, прижимаясь к мужу:

— У меня всегда мурашки по коже, когда я смотрю на «Ангела»…

Матвей промолчал. Он знал почему. Ведь Ксюша была рядом с ним все время, пока он мучал себя этим своеобразным мазохистским психанализом, рисовал сквозь слезы, бился с боксерской грушей от бессилия перед смертью и собственного бессилия перед картиной. Ксюша молилась в один голос рядом с ним после задушевной беседы по телефону с отцом Никодимом, гладила Матвея по волосам, пока он беспокойно спал, мучимый кошмарами, отдавала свое тело данью за его страдания, слушала сбивчивые рассказы о Югославии, о Милене и о смерти… Они все прошли вместе. Матвей уже не мог представить свою жизнь без Ксюши. И поэтому, как только железная входная дверь наконец распахнулась перед ним, повел девушку прямиком в ЗАГС, минуя милицию.

— Моя муза, моя козявка, — шепнул он Ксюше в пряди светлых волос, — я задолжал тебе по-крупному!

— Пожалуй, я возьму долг натурой, — усмехнулась Ксюша. — Все равно никто ничего не купит сегодня, ты наконец-то станешь нормальным, талантливым и бедным художником!

Матвей хотел притвориться разгневанным, но их беседу прервала Вика:

— Хорош лизаться, голубки! Там один сумасшедший хочет купить всю «Войну»!

— Не продается, — лениво качнул головой Матвей. — И не обсуждается.

— Матюшечка! — взмолилась вспотевшая от ужаса Вика. — Такие деньги! Ну помнишь «Зеленую точку»? Прибавь два нуля сзади! Ну?!

Аргумент пропал даром. Матвей лишь удобнее устроил руку на талии Ксюши и поменял угол взгляда на «Ангела». Ксюша сердито глянула на Вику:

— Ты агент или уборщица? Всучи ему «Призрак двери» и все ужастики иже с ним, пусть пугается на здоровье за свои же деньги!

Вика, посопротивлявшись для порядку, прониклась идеей, но отходя буркнула достаточно громко, чтобы девушка услышала:

— Все-таки Нелли была сговорчивей…

— Хочешь, я поменяю агента? — задумчиво спросил Матвей. Ксюша тихо засмеялась:

— Да куда ж ты без Вики! К тому же она права…

Матвей покачал головой, косясь на принявших свой обычный самоуверенный вид критиков:

— Без тебя я никуда… Поехали домой.

Уже на выходе он серьезно бросил оторопевшей Вике и изумившемуся покупателю:

— Продашь войну — сожгу все картины!

* * *

Августовское жаркое солнце томно блестело в блекло-голубом небе, почти над головами, уже не в зените, но еще высоко. Листья березы тихонько шелестели под легким, почти невесомым ветерком, создавая иллюзию прохлады. На старенькой деревянной даче царила тишина, лишь изредка прерываемая далеким лаем потревоженной собаки или вялым жужжанием одинокой пчелы.

Матвей встал с табуретки, отошел на пару шагов от мольберта, пытаясь понять, что ему не нравится в картине. Фиг поймешь… Вроде все прекрасно, но что-то не так. Причем заметное что-то, не маленькая деталька. Глаза отказывались сотрудничать, и Матвей вздохнул, отложив кисть.

— Самый лучший муж в мире, — нежный голосок позвал его с кресла, и Матвей улыбнулся Ксюше. Она сидела в старом потрепанном кресле, которое он перевез сюда из питерской квартиры только из-за его удобства для жены. Ксюша спустила поджатые ноги на пол и неловко выпрямилась. Большой живот мешал ей сидеть, и Матвей сердито спросил:

— Ну? И чего встаешь?

— Йогурта захотелось… — виновато ответила Ксюша.

— Ну так принесу! — буркнул он. — Это не ребенок, это помесь бегемота с крокодилом какая-то…

— Нормальный ребенок, — удивленно заметила Ксюша. — Хорошо развивается…

— С чем принцессе йогурта?

— Как мило! Я принцесса! — усмехнулась Ксюша, но Матвей качнул головой:

— Не ты, а детеныш бегемота у тебя внутри!

— Пфффф! Хам! — притворно обиделась Ксюша. — За это сделаешь мне йогурт с фисташками! С целыми орешками!

— Может тебе еще соленого огурчика туда накрошить? — съязвил Матвей, но жена неожиданно восхитилась:

— Класс идея! Ты гений!!! Фисташки и огурчик!

Матвей обреченно покачал головой, не решившись высказать своё впечатление от данной смеси. Впрочем, было бы бесполезно. Беременная Ксюша лопала самые ужасные сочетания несочетаемого.