Темнокожий юноша выбежал из дома с несколькими зонтами, и гостьи Ариста раскрыли их над головами, обеспечив себя маленькими кругами тени на время прогулки среди цветов.

Затем все вернулись в галерею, где со столов уже были убраны остатки трапезы и стояли запотевшие серебряные кувшины с лимонадом для женщин и пуншем для мужчин.

По мере того как солнце поднималось все выше в ясном небе, летаргия полуденной жары овладевала гостями. Мужчины — среди них отец Симоны и Робер Робишо — собрались в маленькие группки и начали обсуждать урожай, рабов и политику.

Женщины сидели, обмахиваясь веерами, лениво разговаривая о своих детях и сплетничая. Маленькие чернокожие мальчики дергали веревки, заставляя качаться опахала из пальмовых листьев, свисавшие с потолка галереи, которыми пытались разгонять неподвижный воздух.

Симона обнаружила, что прислушивается к низким голосам мужчин за соседним столом. Арист сидел к ней лицом, и иногда девушке казалось, что его взгляд останавливается на ней, усугубляя неудобства, причиняемые жарой.

Мужчины обсуждали недавние законы, принятые властями Луизианы в столице штата Батон-Руже, запрещавшие освобождение рабов. Казалось, что все одобряли эти меры, кроме одного худого плантатора, кротко жаловавшегося:

— Хозяин должен иметь право освобождать преданных рабов, если захочет.

— Если они хорошие работники, любой хозяин будет хорошо обращаться с ними, — уверил его кто-то.

— В Новом Орлеане появилось чертовски много свободных цветных, — протянул еще один.

— Я сторонник того, чтобы отправить их обратно в Африку, — сказал Арист, и Симона насторожилась. Неужели она сейчас выяснит, почему он отказался продать свою горничную? — Я бы пожертвовал деньги, чтобы нанять корабль, который отвезет их в Либерию.

— Согласен. Уж слишком они дружат с аболиционистами [1], — сказал Робер, деверь Симоны. (Аболиционисты были навязчивой идеей Роба. Он никогда не упускал возможности проклинать их. И Симона часто слушала разговоры на эту тему за столом своего отца.) — Они выступают в конгрессе, заявляя, что мы плохо обращаемся с нашими рабами, но что они знают о системе, которую атакуют? Африканцев надо держать в руках, иначе они не будут работать, но ни один деловой человек не будет плохо обращаться со своими животными или рабами. Просто возмутительно, что этим радикалам дозволено являться на Юг и подстрекать наших рабов к бегству.

Симона уже много раз слышала все это, но почувствовала, что напряглась, когда Арист сказал:

— Я могу уверить вас в одном, джентльмены, и я знаю это из первоисточника, работая с северными транспортными фирмами: нашим рабам живется гораздо лучше, чем наемным рабочим в промышленных штатах, таких, как Массачусетс или Нью-Йорк. Когда там наступают тяжелые времена, людей просто выбрасывают на улицу, а они не более способны заботиться о себе, чем наши рабы.

Робер пылко подхватил:

— Вы правы, Бруно. Мы кормим их, одеваем, даем работу, а когда они заболевают, лечим. Если нас заставят освободить их, многие окажутся на шее государства. Верховный суд признал это, приняв решение, что Дред Скотт не является свободным человеком только потому, что живет в свободном штате. Но аболиционистов ничем не остановишь. И это они отвечают за ужасное увеличение числа побегов.

— Проклятые лицемеры! — пробормотал один из мужчин, до сих пор молчавший. — Знаете, что заедает этих «освободителей» [2]? Они завидуют нашему образу жизни. Слово джентльмена!

Антуанетта подошла и встала между Симоной и мужчинами.

— Ты собираешься весь остаток дня подслушивать эту разгоряченную политическую болтовню или пойдешь наверх отдохнуть, чтобы хорошо выглядеть на балу?

Симона извинилась перед своими соседками и присоединилась к сестре и женщинам, собиравшимся вздремнуть днем, чтобы выглядеть свежими перед праздничным вечером. Когда они вошли в дом, Антуанетта поддразнила:

— Ты хочешь занять место мадам де Ларж?

— Она так подумает, когда услышит все, что доложат ее друзья, — сказала Симона с проказливой усмешкой.

Тони хихикнула:

— Ты без памяти влюбилась в нашего красивого хозяина, дорогая?

— Не будь смешной! Я просто хочу доставить ему немного хлопот с его любовницей.

Но она отвернулась, чтобы сестра не видела ее лица.

Когда они дошли до комнаты Симоны, Тони не осталась поболтать.

— Я пойду в детскую проведать своих бесенят. И тебе необходим отдых, если ты собираешься одержать победу сегодня вечером.

— О, перестань! Я развлекаюсь, вот и все.

Симона устроилась под москитной сеткой, защищающей ее кровать. Жалюзи в комнате были слегка приоткрыты, чтобы впустить легкий ветерок, но девушка была слишком полна свежих впечатлений об Аристе Бруно, чтобы забыться сном. Арист уже не тот неуклюжий юноша, который уехал в Париж восемь или девять лет назад, но и не такой, каким она мысленно представляла его после возвращения из Франции.

Девушка вспомнила ощущение колоссальной энергии, когда он промчался мимо нее в зарослях на своем горячем жеребце. Это рассердило ее, но и взволновало, что признала она теперь. Только мужчина с такой необычайной энергией и силой воли мог заинтересовать ее.

И Симоне явно понравилось, что он привез розу в память о своем покойном отце. Она не могла забыть оттенок ласкового сожаления в его голосе, когда он говорил об этом. И об ее арабских скакунах он говорил с редкой теплотой. Ах, но они действительно красавцы!

Однако воспоминания о несчастной плачущей рабыне вернулись к ней, насмехаясь над ее попытками найти причину своей удивительной симпатии к Аристу Бруно. Почему он отказался продать свою горничную? Неужели правда, что Арист держит ее для… для того, чтобы пользоваться ее «молодым телом»? Означает ли это, что он один из тех креольских мужчин, которые одновременно владеют двумя женщинами: одна — для дневного света общества (и при этом замужняя дама!) и другая — для тайных ночных утех?

Она перебрала в памяти несколько замечаний, которые Арист сделал во время обсуждения мужчинами закона, запрещающего освобождение рабов. Позиция Ариста была такой же, как любого ее знакомого плантатора, и более разумной, чем Робера.

Ее отец владел множеством рабов и был добр с ними. И он не «использовал» невольниц таким предосудительным образом, как некоторые вполне порядочные плантаторы. Симона поморщилась от этой мысли. Их действия и поступки не были похожи на соглашения некоторых белых мужчин с прекрасными свободными квартеронками, соглашения, почти как тайные браки, а больше походили на… ну, на нечто неприличное.

Симона с тревогой осознала, что смотрит на рабство, которое спокойно принимала все свои двадцать четыре года, в ином свете, подвергая сомнению его воздействие на общество, в котором родилась, и особенно на близких ей людей.

Ее отец, например. Он разумен и человечен. Она уважает его трудолюбие и в юридической практике и на плантации. «Как возможно отказаться от рабства, уже оказавшись в его паутине? — спрашивал он однажды во время разгоряченного спора и утверждал: — Рабство жизненно необходимо для сельскохозяйственного Юга! Как плантатор может выращивать хлопок или сахарный тростник без рабов?!»

Симона беспокойно металась в постели. «Северяне, не выросшие среди всего этого, крайне невежественны в вопросах рабства», — говорила она себе.

И в том, что сказал Арист, не было ничего, отличного от позиции ее отца. Но она не переставала взволнованно размышлять, почему горничная Ариста считала, что ей необходимо выбраться из Бельфлера. Она очень хорошенькая, вот в чем ее проблема. Но как она может быть так уверена, что новый хозяин будет вести себя иначе?

Симона села и взбила подушку, напомнив себе, что, если бы здесь была мадам де Ларж, она бы перекинулась с Аристом Бруно лишь парой слов. Так почему же она не может выбросить его из головы и заснуть?

Комната была жаркой, воздух — неподвижным, и когда Симона увидела остановившуюся на галерее за окном фигуру, то была не уверена, не во сне ли. Она почувствовала, что это Арист Бруно, хотя могла видеть лишь туманный силуэт через тонкую ткань, окружавшую ее кровать, и жалюзи, но невозможно было ни с кем спутать его широкие плечи и голову, как у льва.

Симона лежала поверх простыней в легкой сорочке, и ее охватило жаркое смущение, несмотря на уверенность, что ее нельзя увидеть с галереи. Какое-то насекомое с отчаянным жужжанием билось о москитную сетку, пытаясь добраться до нее. Силуэт исчез.

Потом она не могла вспомнить, слышала ли шаги. Приснилось ли ей это?

Но когда Ханна пришла помочь ей одеться и открыла жалюзи, она наклонилась с тихим вскриком и подобрала розу, упавшую на пол. Это была версальская роза, подаренная Аристом Симоне и небрежно оставленная ею на столе рядом с бокалом лимонада.

И теперь роза лежала, как упрек, в ее руках.


Сотни свечей в хрустальных люстрах подмигивали в ветерке, доносившемся с озера, и искрились в брильянтах и рубинах жен процветающих плантаторов, а их пышные на кринолинах юбки добавляли богатства буйству цвета. Окна в полную высоту от пола до потолка были открыты на западную и южную галереи, делая их частью бального зала.

Бал был таким же, как многие, на которых присутствовала Симона, и однако она чувствовала неуловимое отличие, какое-то пульсирующее волнение в этом зале. Она была очарована веселой музыкой чернокожих скрипачей и гитаристов и опьяняющей смесью духов и естественных ароматов ночи.

Она танцевала с Аристом, удивительно изящным и ловким. Его энергия и сила заставляли ее чувствовать себя так, будто она парит с ним над отполированным до блеска полом. Может быть, именно поэтому она танцевала с ним так часто, несмотря на свое решение пренебрегать им. Нелегко было относиться к нему с пренебрежением. Его внушительность и положение хозяина отпугнули некоторых из ее обожателей.