– Ладно, а как насчет Риты Франц?

– Эта несется на всех парах. Тоже мне ходьба – выдает по километру каждые три минуты. Наверняка ее грызут комплексы. Но я-то не готовлюсь к Олимпиаде!

Супруг вперил в меня просто убийственный взгляд – кулаки уперты в стройные бедра, фамильное сокровище болтается промеж ног. Нет, не дотянуться.

– А Бетси Голлуб?

– Че-е-е-е-е-репаха!

Я по-прежнему сидела на ковре, широко раскинув ноги. Фрэнклин опустился на колени между них.

– Барбара, я понимаю, как тяжело тебе без Сары-Джейн. – У меня в горле, откуда ни возьмись, набух какой-то комок. – Но разве можно ставить крест на собственной жизни? Да твоя Сара-Джейн меньше всего желала бы такой жертвы. Не бросай ходьбу.

Он опустил ладонь мне на бедро, погладил, но возбудиться я не успела – пальцы Фрэнклина защипнули два сантиметра моего жирка.

– Это ведь твое единственное упражнение!

Я обхватила его шею, рывком опрокинула на себя:

– Ну почему же единственное!

Покусывая мочку уха, наелась его лосьона после бритья, но такая мелочь уже не могла меня остановить.

– Барби...

– М-м-м-м?..

– Я не...

– Это недолго.

Так и вышло.

После я отмокала в ванне и пыталась спланировать день. Но безуспешно. Требовалась сигарета! Выпростав ногу из мыльной пены, я пихнула носком левое крыло клювастого ублюдка и сунула стопу под струю кипятка. Открытие дня – боль отвлекает. Запрокинула голову и уперлась в собственное отражение в зеркальном потолке. Отдельные части тела островками выпирали над водой.

Как-то давным-давно, за ужином – идеально сбалансированные блюда, ни капли лишнего жира, – едва сделав мне предложение, Фрэнклин извлек из бумажника истертую журнальную страничку.

– Когда растешь старшим из десяти детей в тесной квартирке с крохотной ванной, позволительно иметь золотую мечту.

Пока он с трепетом разворачивал ветхий листок, я гадала, что же мне грозит. Роскошный дом? Шикарная тачка? Экзотический пляж в медовый месяц? Нет, во весь журнальный разворот передо мной предстала ванная комната Луи Армстронга! Растянутая в широчайшей улыбке физиономия великого трубача множилась в сотнях зеркальных полосок, покрывавших буквально все. В ванной размером с порядочную залу не нашлось бы и сантиметра, свободного от зеркал. Итак, приняв руку и сердце Фрэнклина, я неизбежно получала в нагрузку султанский сортир.

Ладно, не беда. Кто только за мной не ухаживал. Парни, помешанные на дорогих гоночных авто, на слюнявых охотничьих псинах, на всяком экзотическом барахле или каких-то замшелых операх. На своих деспотичных мамашах. На пляжном баскетболе, винных погребах и охоте на лис. На экстремальных киношках и бейсболе. На клубном бридже. На бодибилдинге, на яхтах, стендовой стрельбе, групповых медитациях и фугах Баха.

Бывали у меня поклонники и посимпатичнее Фрэнклина, и позабавнее. И побогаче. И поучастливей. Но у него в избытке имелось нечто такое, с чем я сталкивалась прежде крайне редко, – власть. От Фрэнклина буквально веяло властью, с мощью приливной океанской волны сметающей все и вся на его пути. Он был из породы энергичных и пробивных, из сильных мира сего. А я находила власть чертовски сексуальной. И если Фрэнклин Аверс поставляется только в комплекте с зеркальной ванной – что ж, плевать. Я ободряюще похлопала жениха по колену, ответила “да” и заказала фургон зеркал.

С мягким шелестом отъехала в сторону дверь. Фрэнклин вернулся уже почти одетый, благоухающий парфюмом от Джанфранко Ферре. Предстояла традиционная утренняя оперативка.

– Чем был плох одеколон “Олд спайс”? – вздохнула я.

– Слишком уж старомодный.

– Но не для меня.

Фрэнклин пожал плечами:

– Но ведь не ты же мой имиджмейкер.

Он сунул мне блокнот с карандашом и разложил на краю раковины свои заметки. Многие годы именно с этого начинался каждый мой день. Как и с сигареты. Черт! Я зло ткнула карандаш в бумагу, подавляя мольбу о никотине.

– Мой новый костюм подгоняют по фигуре, сегодня должно быть готово. – Фрэнклин опять стоял перед зеркалом, примеряя шелковый галстук. – На кровати две рубашки. Отдай в прачечную, пусть перестирают как следует. На полосатой остались пятна, а на голубой прямо на груди какая-то складка.

Он тараторил как пулемет, двигаясь по списку и деловито помечая отработанные вопросы четкими галочками.

– Так, заказы на июнь, июль и август. Самолет на Спрингфилд в оба конца, номера люкс. Вот список дат и отелей.

– В июле и августе дети будут в лагере, – как бы между прочим заметила я. – Почему бы и мне не поехать с тобой в Спрингфилд?

– Ты хоть представляешь, что такое собирать деньги на избирательную кампанию? Безумие. Я целыми днями буду метаться по митингам и переговорам. Тебе там просто нечего делать. Да ты рехнешься от скуки! И меня с ума сведешь.

Я погрызла карандаш (курить!)и жадно сглотнула.

– Так ты едешь один?

– Нет, разумеется! – Фрэнклин раздраженно дернул узел и сорвал галстук. – Со мной будет вся команда – консультанты, специалисты по имиджу. Займутся съемками для телерекламы.

Я уже вовсю сосала карандаш. Никакого кайфа!

– Что, если в отелях потребуют задаток? Отнести на твой счет или, может быть, лучше...

– Все там. – Ни на миг не отрываясь от галстука, он дернул подбородком в направлении раковины. На краю белели три банковских чека. – Вот, возьми. Откроешь счет на имя “Аверс для сенатора”. В банке “Горный”. На чеках пускай отпечатают адрес и телефон моей штаб-квартиры. Проследи.

– К чему такие сложности? – удивилась я. – Федеральный банк удобней и ближе.

– Они там что-то намудрили с новой компьютерной системой. Полная хрень! Ни одного счета не могут открыть без ошибки. Еще перепутают мои личные счета с деньгами на избирательную кампанию, а потом какой-нибудь засранец обвинит меня в финансовых махинациях. Хороший скандал поможет мне стать сенатором, ничего не скажешь!

Я цепким взглядом охватила записи. Ну, вроде ничего важного не упустила. Страничку густо покрывали петельки и закорючки – аукалась моя трудовая молодость, годы работы в газете “Глоб”. Мой отец вбил мне тогда в голову, что “только халявщики полагаются на диктофоны, у которых в самый критический момент садятся батарейки, или на ленивых дур из стенографического бюро”. А отец не имел обыкновения брать на работу халявщиков – даже если речь шла о родной дочери. Так что все студенческие каникулы я разрывалась между практикой в газете и курсами скорописи.

Фрэнклин завязал наконец галстук и любовно расправил воротничок антрацитовой рубашки. Словно и не проходил семнадцать лет в светлых сорочках и темных строгих галстуках – все перевернулось с ног на голову по мановению руки какого-то шустрого имиджмейкера.

– Вроде все.

Я протянула ему блокнот вместе с обкусанным карандашом, и орудия моего труда присоединились к трем чекам на раковине. А что касается мужа... Что ж, он хоть и был пока рядом, но мысли его уже явно витали где-то совсем далеко.

– Фрэнклин! Не забудь! Рикки сегодня выступает на школьном вечере.

Он содрогнулся:

– Сегодня?

– В восемь часов.

– Проклятье! Ладно, подъеду прямо в школу. Деловой ужин с Сэмом Розенталем и всей командой. Давно пора рассмотреть эскизы плакатов и листовок.

– Билеты на туалетном столике. Возьми свой прямо сейчас.

Чтобы мы с Фрэнклином вместе прибыли на какое-нибудь торжество, такого не припомню. Впрочем, сама виновата – незачем было выходить замуж за будущего сенатора, да к тому же трудоголика. Как говаривала Сара-Джейн, все мы выходим замуж за своих отцов. И как только мне не пришло в голову, что моего отца никогда не было дома?

Фрэнклин отбыл на службу, оставив меня один на один с мучительным желанием закурить. Меня мутило, буквально сводило внутренности. Пальцы судорожно вцепились в край ванны. Нет, я не сделала ни одной затяжки – ни единой с той ночи, когда умерла Сара-Джейн. И ни одной секунды с тех пор не прошло без тоски по куреву. Не сказать чтобы я так уж наслаждалась жизнью.

До кухни я добралась позже обычного. Идеальный порядок и тишина. Наша помощница София успела накормить детей, спровадить их в школу и отправиться по магазинам. Ну что, уже размечталась о зефире в шоколаде? Нет, теперь с такими завтраками покончено. Похоже, зефир и шоколад полнят куда больше, чем шесть сигарет и полбанки черного кофе на чашку кипятка. Если я задалась целью загнать свои телеса в разумные рамки, придется приналечь на овощные салаты и отруби.

Легким взмахом я прошлась крохотным кусочком маргарина по тефлоновой сковороде, крупно покрошила в нее зеленый сладкий перец и луковку и включила кофеварку. Кухня заблагоухала свежим кофе и поджаривающимся луком. Я глотала слюну, как голодная дворняжка. Пришлось сунуть в рот корочку хлеба, чтобы не захлебнуться. Едва зазолотился лук, я разбила пару яиц, построгала острого чеддера, и тут зазвонил телефон.

– Миссис Аверс? – Робкий и какой-то тусклый голос. – Это Джордж Пэйн.

Слова в трубке вязли, как мухи в клею. Сковорода угрожающе задымилась. Я дотянула телефонный провод до самой плиты и погасила конфорку.

– Слушаю вас.

– Очень неловко беспокоить вас дома...

Так, теперь передвинуть сковороду на соседнюю холодную конфорку, отщипнуть от булки еще чуть-чуть и приподнять лопаточкой глазунью, а то пригорит.

– ... Но никак не удается застать мистера Аверса в его конторе.

Джордж Пэйн. Что-то такое припоминается... А, ну да! “Старый Пэйн, очкастый дятел” – так прозвал его Фрэнклин. Его жена медленно умирает от отравления: двадцать лет вдыхала какую-то дрянь на заводском конвейере. А владельцы фирмы, похоже, были в курсе, что травят работников, но как-то позабыли уведомить их об этом при найме. Фрэнклин защищал интересы несчастной в суде.

– Да-да, мист... – я едва не подавилась хлебной коркой, – мистер Пэйн. Фрэнклин мне так часто о вас рассказывал. Боюсь, у него сейчас дел невпроворот. Вы же знаете, он баллотируется в сенаторы штата.