Любое соглашение с буйным предводителем этого клана прольет бальзам на душу короля, решил Гейбл. А ублажить короля стоило. Во-первых, он присягнул ему на верность, а во-вторых, земли и замок, пожалованные королем, вполне устраивали де Амальвилля. Теперь, когда у старшего брата появился третий сын, Гейбл понимал, что у него чрезвычайно мало шансов унаследовать те английские земли, которые Вильгельм Завоеватель когда-то даровал их великому предку Чарльзу де Амальвиллю.

Получить землю от шотландского короля Давида было очень важно для Гейбла, ибо он не имел ни малейшего желания прожить жизнь впустую, не оставив своим будущим сыновьям никакого наследства. Не было у него и стремления податься в наемники или стать священником. Срок его личной службы Давиду подходил к концу, и Гейбл понимал, что если сумеет потрафить королю, значит, получит вожделенную землю. Как только ему удастся утихомирить Макнейрнов, он и сам сможет немного отдохнуть, служа королю более спокойным способом. А потом — жениться, обзавестись семьей…

Его замок уже сейчас полностью готов к приему будущей жены. А найти ее не составит никакого труда, без лишней скромности признался себе Гейбл. Женщинам он всегда нравился, да и многие мужчины не раз давали понять, что не прочь видеть его своим родственником. Все, что ему нужно, — это земля. И два всадника, что сейчас намерены скрыться от него в лесу.

Вскоре после того, как де Амальвилль и его отряд въехали в лес, им пришлось умерить прыть своих коней — слишком густо росли деревья. А потом они потеряли след беглецов, и Гейбл приказал своим людям остановиться. Джастис соскочил с седла и начал внимательно осматривать землю. Пока он медленно продвигался вперед, Гейбл и остальные рыцари решили дать заслуженный отдых коням. Гейбл никак не мог смириться с мыслью, что упустил добычу. А вдруг Джастису все же удастся напасть на след? Тогда они снова бросятся в погоню. Должна же эта парочка в конце концов устать или хотя бы дать передохнуть лошадям! А как только они спешатся, захватить их не составит труда.

— Один из них ранен стрелой, Гейбл, — вдруг послышался голос Джастиса. — Следы крови видны яснее, чем отпечатки копыт.

— Тогда они скоро вынуждены будут остановиться. Давайте пойдем за ними пешими, — предложил де Амальвилль. — Наши лошади нуждаются в отдыхе, да и мой зад уже давно просит о том же!

— Смотри-ка, Гейбл, у этого дерева они повернули и поехали на запад. — Джастис ткнул пальцем в зловещие пятна и обернулся к подошедшему кузену: — Кто бы из них двоих ни был ранен, он не сможет долго удержаться в седле. Уже сейчас этот человек, должно быть, ослабел от потери крови.

— Значит, мы скоро их настигнем.


Эйнсли придержала лошадь, намереваясь предложить Рональду остановиться у небольшого ручья, мимо которого они проезжали. Обернувшись, девушка ахнула — ее спутник был белее полотна. Не успела она подъехать к нему, как Рональд покачнулся и буквально свалился с коня. Эйнсли выпрыгнула из седла и бросилась к старику. Увидев рану на его правой ноге, девушка не смогла сдержать проклятия.

— Ну почему ты молчал? — с упреком спросила она. — Господи, да ведь ты потерял много крови. Стрела?

— Я ее вытащил, девонька, — ответил старик слабым голосом. Чувствовалось, что ему стоит огромных усилий не потерять сознание. — Не думай обо мне. Уезжай скорее отсюда, пока норманны не настигли тебя!

— И оставить тебя одного, чтобы ты истек кровью? Или чтобы норманны схватили тебя и добили? Ну нет, ни за что!

Она сняла с седла небольшую сумку, которую всегда возила с собой. Рональд научил девушку, что нельзя отправляться в путь, не подготовившись как следует. Когда Эйнсли была еще маленькой, к ее услугам всегда была сумка Рональда со всем необходимым. Повзрослев, она стала сама собирать такую же. Там были кусочки чистой ткани для перевязки ран и смесь трав для лечения.

— Проклятие! Ну что ты за глупая девчонка! — в сердцах бросил Рональд.

Эйнсли тем временем сняла с себя плащ, свернула его и подложила старику под голову.

— Неужели тебе трудно доставить мне удовольствие? Беги, пока не поздно, — настаивал старик, но девушка не обращала никакого внимания на его ворчание.

Эйнсли понимала, почему Рональд так встревожен. Без спасительной защиты плаща то, что она не мужчина, уже не могло оставаться тайной для преследователей. Да и ее непокрытые волосы, длинные и густые, будут служить своеобразным маяком для них. Однако сейчас Эйнсли больше всего беспокоило состояние Рональда. Если судьбе угодно, чтобы она встретилась с норманнами лицом к лицу, — что ж, она сумеет за себя постоять!

Девушка осторожно промыла рану, стараясь не показать, как она взволнованна. Рональд потерял много крови, а это может быть опасным. Прикладывая к ране целебные травы, она молилась, чтобы не началось воспаление. Бедняга Рональд и так достаточно искалечен. Не хватает, чтобы и правая нога ему отказала. Ведь левой он почти не владеет. Перевязав рану, Эйнсли опустилась на траву и принялась размышлять, что им теперь делать. Ясно, что Рональд не может ехать дальше. Лошади тоже изрядно устали, и даже серый волкодав в изнеможении лежал рядом с ними, тяжело дыша.

После недолгих размышлений Эйнсли решила, что выбора нет, придется рискнуть и остаться здесь. Спасаясь от погони, они проделали немалый путь через густой лес. Вряд ли норманны легко их обнаружат — они не так хорошо, как она и ее спутник, знают эти места.

И все же полагаться лишь на судьбу и удачу не следует. Поэтому Эйнсли первым делом подобрала с земли мечи — свой и Рональда. Впрочем, она хорошо понимала, что, когда на них налетит весь отряд, мечи не помогут. Даже если нападавших будет только двое, они с Рональдом вряд ли с ними справятся. Тем не менее девушка собрала луки и стрелы и проверила, на месте ли ножи. Она не из тех, кто уклоняется от драки или покорно сдается. Если им с Рональдом суждено погибнуть, она прихватит с собой на тот свет хотя бы парочку этих проклятых норманнов!

— Беги, девонька, пока не поздно, — снова попросил Рональд слабым голосом.

— Нет, Рональд. Ты ведь не оставил бы меня, правда? — Эйнсли присела рядом со стариком.

— Это совсем другое дело, сама понимаешь. Ни один мужчина, если у него есть понятие о чести и хоть капелька мужества, не оставит девушку наедине с врагом.

— Я могу защитить себя от любого врага не хуже мужчины. Ты ведь сам учил меня сражаться! Да они и не ожидают этого от женщины… — Девушка улыбнулась. — Я буду большим сюрпризом для этих норманнских собак!

— Еще бы! — проворчал Рональд. — Но ты ведь у нас умница, девонька. Неужели ты не понимаешь, что эти свиньи с тобой сделают, попадись ты им в лапы? Тебе ведь лучше, чем любой другой женщине, должно быть известно, о чем думают мужчины, когда видят такую красивую девушку!

— Да, известно. Я подозреваю, что эти дьяволы захотят изнасиловать меня, — ответила Эйнсли с поразительным спокойствием. — Если мне будет угрожать такая опасность, я не задумываясь убью себя!

— Нет, что ты! — вскрикнул старик с неожиданной силой — так поразили его слова девушки. — Лишить себя жизни, умереть от собственной руки — это смертный грех. Тогда тебя не похоронят в освященной земле…

Эйнсли пожала плечами и попыталась отвлечь старика от этой мрачной темы:

— Мне кажется, норманны потребуют у моих родственников большой выкуп за меня. Во всяком случае, такое возможно.

— Да, в этом ты права, девонька. Ты и в самом деле дорого стоишь.

— Спасибо тебе, Рональд, за столь лестное мнение.

Эйнсли усмехнулась, и старик ответил ей слабой улыбкой.

— А теперь тебе нужно отдохнуть, чтобы восстановить силы, — распорядилась она, придав своему голосу надлежащую строгость. — Я буду стоять на страже, чтобы не пропустить наших преследователей. Правда, куда нам дальше ехать, неизвестно. Мои братья и отец уже давно убедили меня, что мы живем в окружении врагов!

Закрывая глаза, Рональд отозвался сонным голосом:

— Нам надо найти укромное местечко и переждать, девонька. — Он вздохнул. — Слабость, охватившая меня, вынуждает повиноваться твоим приказаниям. Я, пожалуй, действительно немного отдохну. А ты не тревожься! Мы отыщем какую-нибудь пещеру и там схоронимся, пока не узнаем, что сталось с твоими родными…

Потекли томительные минуты. Единственными звуками, доносившимися до Эйнсли, было бормотание ручья да щебетание птиц в ветвях над ее головой. Скрестив ноги, она села как можно ближе к Рональду, стараясь в то же время не потревожить сон старика, и положила меч к себе на колени. Девушка напряженно вслушивалась в каждый звук — ее уши привыкли улавливать малейшую опасность. Внутри у Эйнсли все сжималось от ледяного страха, но не было и мысли о том, чтобы покинуть старика. Он был ее другом, единственным другом и учителем. И он был ей отцом гораздо больше, чем мужчина, семя которого дало ей жизнь.

Легкий вздох вырвался из груди Эйнсли. Она рассеянно провела ладонью по мечу, лежавшему у нее на коленях. Поднять этот меч против хорошо вооруженного и закаленного в боях рыцаря было бы совершенно бесполезной затеей. Эйнсли ненавидела бесполезные затеи и все же понимала, что поступит именно так, если ее к этому вынудят. Она не будет сидеть сложа руки и покорно ожидать, что сделают враги с нею и Рональдом. Когда она говорила, что скорее убьет себя, чем позволит этим норманнским собакам надругаться над ней, то была абсолютно уверена в своей решимости. Конечно, это будет жест отчаяния, и все же, представив, что вместо живого женского тела насильникам достанется хладный труп, Эйнсли почувствовала удовлетворение.

Одна мысль о насилии вызвала в душе девушки поток ужасающих воспоминаний, которые ей, наверное, до самой смерти не удастся стереть из своей памяти. Она все еще ощущала пронизывающий холод темного погреба, куда мать успела ее спрятать в разгар очередного боя между Макнейрнами и их многочисленными врагами. Душераздирающие крики матери и других женщин до сих пор звучат в ушах Эйнсли. Зрелище, которое предстало ее юному взору, когда она наконец осмелилась вылезти из погреба, было столь жутким, что ее разум — разум пятилетнего ребенка — чуть не помутился. На два года она онемела, и лишь любовь и заботы Рональда позволили девочке постепенно освободиться от этого страха. Враги удовлетворили свою похоть, изнасиловав всех женщин, которые имели несчастье попасться им на глаза, а потом перерезали им глотки. Лишь тонкой шеи матери Эйнсли не коснулся меч. В этом не было необходимости: бедная женщина умерла, не вынеся бесчестья. С тех пор Эйнсли поклялась не допустить, чтобы та же участь постигла и ее.