С тех пор как убили Винсента, прошло три месяца. Иоланда думала о том, сможет ли она когда-нибудь перестать скучать по нему.

Это был, конечно, его ребенок; Китти, похоже, действительно верила, что ему сделали вазэктомию; Иоланда была уверена, что это не первый раз, когда Винсент врал Китти. Он однажды рассказал ей, как она его доводила своими мелочными придирками. В конце концов, Пол Тобин не захотел браться за дело Китти, потому что и дела-то никакого и не было – она сама во всем созналась. «Открыла хавало», – сказал Тобин, а потом исчез, наверное, опасаясь, как бы другие не пришли по его душу, чтобы арестовать за то, каким способом он пытался нажиться на злодеяниях Винсента.

– Вы согласны? – спросил агент по недвижимости, который стоял рядом с ней.

– Да, – сказала Иоланда, – цена меня устраивает. Это именно то, что я хотела. – Она решила остаться в городе. Винсент хотел бы этого для нее и для их дочери.

Теперь, когда Марвин и Элиз отдали ее долю с двух миллионов, с деньгами стало проще; теперь, когда Китти больше не «рассматривали» как наследницу. Они сказали, что у них осталось достаточно, чтобы обеспечить заботу за бабушкой в северной части штата.

Конечно, даже имея миллион, Иоланда все равно лишилась наследства в Нью-Фоллсе, продав дом, заплатив налоги и вернув деньги от шантажа:

двести тысяч долларов Лорен Халлидей, которая работала в магазине по продаже «вьетнамок» в Нантакете, встречалась с ловцом раковин и плакировала купить коттедж, чтобы Дори, Джеффри, маленький Лайам – и ее приемные дети, если они того пожелают, – могли приезжать к ней в любое время;

двести тысяч Бриджет Хэйнз, у которой выпали волосы, а теперь снова отросли, которая сказала, что потратит деньги на кое-что приятное, кроме экстравагантных обедов, что, может быть, она сделает что-нибудь полезное миру, потому что, mon dieu, уж мир-то сумеет ими воспользоваться;

и двести тысяч дочери Кэролайн, Хлое, гонявшейся за каждым центом, который могла получить теперь, когда ее мать была убита, а отец, как и Китти, отправился в тюрьму до конца своих дней. Активы семьи Мичемов были заморожены, как и активы Хлои, обивавшей пороги адвокатов, деловых партнеров и бог знает кого еще. Хлоя продала бриллиант – подарок Ли Сато – и стала вести уединенную жизнь где-то в Южном Хэдли, штат Массачусетс, где она когда-то посещала колледж и, наверное, ощущала себя в безопасности.

Дана Фултон никаких денег не получила, потому что Винсент ее не шантажировал, но город бурлил, когда ее давно потерянный отец переехал в их дом. Говорили, что за похороны и могильную плиту для Кэролайн заплатили Дана и Стивен, хотя на похоронах, да и на могиле почти никого не было. Если Дане или кому-то еще и было известно, кто приносил желтые тюльпаны каждую неделю на ее могилу, то никто не говорил и не судачил об этом, по крайней мере во всеуслышание.

Иоланда, конечно, знала. Как знала она и о том, что причинила этому городу не так уж много неприятностей и что женщины этого города будут иногда заходить в ее салон, рассказывать ей всякие истории и со временем забудут обо всем, что произошло.

Смешно, думала Иоланда, видя перед собой новую перспективу, но если оставить в стороне все украшения, дома, машины, одежду и дурацкие подтяжки лица, то женщины в Нью-Фоллсе ничем не отличаются от тех, что живут в Бронксе.

«Mais oui», – сказала бы Бриджет.

Размышления автора, дополнения и еще кое-что…

– Это вы та самая подруга Эйлин по колледжу, да? – спросила бойкая женщина.

Я кивнула.

– Писательница, – сказала другая.

Я снова кивнула.

Мисс Дерзость продолжала наступление:

– Ого! У меня есть для вас такая история!

Я надеялась, что она именно так и скажет.

Не вдаваясь в детали, скажу только, что она поведала мне, как однажды в магазине, в который ходят все местные, одна женщина благовоспитанно подняла бровь и посмотрела на нее, а потом повернулась к подруге и кичливо произнесла:

– Я знала ее, когда она была замужем.

Видимо, в этом городе женщина имела право на жизнь, только если была одной из «жен», и прекращала свое существование, социальное и вообще какое бы то ни было, если муж от нее уходил.

Таков Степфорд двадцать первого века.

Этот абсурд глубоко запал в мое подсознание.

Через несколько дней мне прислала письмо старая подруга, редактор одного из известных издательских домов. В нем она жаловалась, что отпуск на носу, а у нее нет мужчины, какого-нибудь красавца с выбритыми руками, с которым можно таскаться по вечеринкам. Она интересовалась, не получится ли у нее подцепить кого-нибудь, если сделать подтяжку.

– Не нужен тебе мужчина, – ответила я. – Кому они вообще нужны? – И я выложила целый перечень непрошеных советов, включая и рассказ одной библиотекарши о том, как ей делали такие операции, и еще несколько – от замужних женщин с вечеринки Эйлин и историю мисс Дерзость.

Редакторша ответила:

– Умора. Прошу тебя, пообещай, что ты напишешь об этом книгу.

Хм-м…

Я не стала говорить ей, что это вряд ли случится, что я работаю над чудесным романом, в котором нет ни слова о бурном веселье или о женщинах, с которыми несправедливо поступили богатые, самонадеянные муженьки.

Той ночью я открыла глаза в два пятнадцать, потому что меня внезапно разбудило предложение – словно ко мне в спальню пробрался Дрема[54] и высыпал на голову подлежащее и сказуемое, а сверху присыпал запятыми.

Я зажмурила глаза, желая вернуться в царство грез и прогоняя это предложение прочь. И вообще – если оно такое замечательное, я ведь вспомню его утром, правда?

Но это вряд ли. Такое бывало не раз, и я знаю, чем все заканчивается.

Ладно, включаю свет и записываю слова в блокнот, который лежит у меня рядом с кроватью. Потом выключаю свет и снова закрываю глаза. Все, сейчас наступит сон.

С минуты на минуту.

Надо только посчитать овец.

Или дышать по всем правилам йоги.

Или… не важно.

Я снова щелкаю выключателем, свет загорается, я беру свой блокнот, вылезаю из постели и шлепаю к себе в кабинет.

Включаю компьютер, вздыхаю, сажусь и медленно, с чувством начинаю печатать:

«Все началось с подтяжки лица…»