Они ехали молча. Марта с любопытством поглядывала в окно. Чуть ли не впервые она попала в этот район Сан-Паулу, бедный и малопривлекательный. Грязные узкие улицы, обрамленные переполненными мусорными баками, разбитые тротуары, обшарпанные дома с серыми запыленными окнами, немытые, запущенные дети, провожающие взглядами их машину. До Марты долетел запах, не запах — вонь протухшей еды и нечистот, — она уткнулась в носовой платок и закрыла окно. «Как будто совершенно иной город, иная планета». Она вспомнила, что Сандра живет где-то поблизости, и расстроилась.

— Переживаешь за сына? — Бруну смотрел на нее в зеркало.

Марта кивнула и закусила губу.

— Твой сын взрослый человек. Марта. И он сознательно, выслушав все предупреждения и советы, сделал свой выбор.

— Для меня он, прежде всего, сын, за которого я не устану переживать и волноваться. Что с ним будет, как сложится его жизнь? Да и где, наконец, он будет жить?

— Жить? — хмыкнул Бруну. — По всей видимости, жить они будут у Сандры, по-моему, она еще не отказалась от комнаты.

Мысли Марты отвлеклись от Бруну, и она стала думать об Александре. Она с трудом представила своего рафинированного сына, живущим в одном из домов бедняцкого квартала. «Неужели он настолько любит эту Сандру, что готов ради нее терпеть жизнь, к которой совсем не приспособлен? А может, я просто совсем не знаю его? — Марта задумалась. — А знаю ли я Энрики? Или это очередное заблуждение — считать, что они для меня — открытые книги? Я была слишком уверена в них, в их уме, способностях, а они оказались самыми обыкновенными растяпами и попались на удочки ловких проходимок». Как ни старалась Марта уйти от дум о разводе Энрики и Вилмы, ей это не удалось. Беспокойство, сжигавшее ее, требовало все нового и нового топлива. Марта вдруг почему-то вспомнила, с каким аппетитом всегда ест Жозефа, мать Вилмы. Ест так, словно она давно не ела или боится, что кто-то отнимет у нее лакомый кусок. Да, именно так. Марта поняла, что нашла искомое определение. И Жозефа, и Вилма сейчас боятся не за Энрики, а за лакомые куски, которыми изобиловала их жизнь в семье Толедо.

Марта вспомнила события десятилетней давности. Энрики — любитель девушек, завидная партия, знакомится на вечеринке с подругой своей однокурсницы, приехавшей к ней из Рио, — божественная фигура, кукольное личико! Польщенная вниманием Энрики, Вилма стала частой гостьей в Сан-Паулу, да и в их доме, куда Энрики регулярно приглашал ее. Но ни Марта, ни Сезар не воспринимали ее как будущую жену сына. Кларе и Луизе долгое время казалось, что, нагулявшись, Энрики женится на Анжеле. Да и самой Марте эта мысль не раз приходила в голову. Самостоятельная, умная Анжела нравилась Марте, но материнское сердце подсказывало ей, что с такой девушкой Энрики может только дружить. Два лидера — тяжелое испытание для семьи, а Анжела была лидером, под стать Энрики.

Конечно, то, что Энрики женился именно на Вилме, во многом было заслугой Жозефы, хваткой женщины, сделавшей в жизни ставку на эффектную внешность дочери. Что же, ее расчеты оказались верны: Энрики, побегав, погуляв, приехал за женой в Рио-де-Жанейро, в скромную квартирку на Капакабане, где Вилма жила с матерью.

Марта и Сезар радушно приняли жену сына. Да и надо отдать должное Вилме: она относилась к ним с уважением, быстро усвоила весь уклад жизни семье Толедо и легко вписалась в него. И все равно, все равно они были очень разными, Вилма и Энрики. Марта не переоценивала своего сына, прекрасно отдавая себе отчет в его неуемной страсти к женщинам. Но Вилма шла замуж с открытыми глазами, и если она решилась на это замужество, значит, знала средство, способное приворожить такого ветреного мужчину, как Энрики. Вскоре после свадьбы Вилма забеременела, и не было мужа заботливее и внимательнее Энрики, готового исполнять любую прихоть хорошенькой жены. При всех своих недостатках Энрики был человеком семейным и чадолюбивым. И, тем не менее, Вилма все больше и больше раздражала его постоянной ревностью, капризами, бесконечными разговорами о тряпках и прическах. Марта пыталась дать понять Вилме, что Энрики, хоть и гордится красотой и шармом жены, все же нуждается в каком-то участии, поддержке, элементарном понимании. Но Вилма либо не понимала ее намеков, либо претворить жизнь советы свекрови было выше ее умственных способностей. Энрики продолжал волочиться направо и налево, Вилма продолжала устраивать ему скандалы, а их брак неумолимо катился к своему логическому завершению. Появление Селести поставило точку в их взаимоотношениях.

«Как странно устроена жизнь! — думала Марта, глядя на яркую луну. — Ушел Гильерми, но появился Гиминью-моторчик, и сын словно вернулся ко мне. Стала чужой Вилма, и в доме поселяется очаровательная Селести, которую трудно не полюбить». Марта поставила их рядом — Вилму и Селести. Яркая Вилма выигрывала во внешней броскости, умело подчеркиваемой дорогими нарядами, украшениями, косметикой, — всем этим она умела пользоваться. Но как ей не хватало обаяния, искренности, какой-то удивительно красивой простоты, естественности, которыми в избытке обладала Селести. «Что ж, Селести еще раз доказала, что Гильерми прекрасно разбирался в людях. — Марта встала и задернула поплотнее шторы — луна слишком откровенно заглядывала в окно, внося излишнее беспокойство в ее смятенное сердце. — Хоть бы у них все сложилось!» Марта облегченно вздохнула и заснула. Она не слышала, как ушла и вернулась озабоченная Луиза. Марта крепко спала и видела во сне смеющихся Энрики и Селести, бегущих по берегу моря в окружении детей.



Глава 4


Энрики лежал с открытыми глазами, даже не делая попытки заснуть. Сначала покой, а теперь и сон покинули его. Энрики не узнавал себя: чтобы он, Энрики Толедо — плейбой, дамский любимец, не знающий отказа, так убивался из-за женщины! Но правда была именно в том, что он убивался из-за Селести! Из-за этой непонятной, странной девушки, которая с необъяснимой, загадочной силой влекла его к себе и которая с той же необъяснимой, загадочной силой отвергала его. И при этом — Энрики не мог ошибиться — он нравился ей. Но соединить воедино эти два чувства, испытываемые Селести к нему — внутреннюю симпатию и внешнюю неприязнь, — он не мог. Не мог и отказаться от мысли обладать Селести. С тех пор, как она поселилась в их доме, он не мог представить своей жизни без того, чтобы не видеть ангельского лица Селести, не слышать ее нежного голоса, не ощущать ее подле себя. Искренность, естественность и потрясающая внутренняя сила Селести заставили его совершенно по-иному оценить и Вилму, и свое бездарное существование рядом с ней. Он вспомнил, как Вилма воинственно-негативно встретила Селести, какие козни строила против нее. «Все-таки женская интуиция существует, Вилма сразу поняла, кого ей надо опасаться. Ничего, пусть проветрится вместе со своей мамашей на волнах, а потом уберется в свой Рио!» Энрики было не жалко круглой суммы, выложенной им за поездку бывших жены и тещи, — он заплатил бы и больше, если бы отделался от них раз и навсегда. Единственное, что волновало его, так это дети, переживающие отъезд матери. Энрики и Марта, как могли, старались развеять их тревогу и подозрения, заключенные в осторожные вопросы: «Надолго ли уехала мама?» «Вернется ли она в Сан-Паулу?» Энрики взял себе за правило говорить детям правду. Он не стал скрывать от них что, вероятно, они с Вилмой будут жить в разных местах, поскольку им стало вместе очень тяжело. «Но вас это не коснется, просто кого-то из нас вы немного реже будете видеть», — так обычно заканчивал Энрики свои разговоры с детьми.

Для него не прошло мимо, да и Марта подтверждала, что Жуниор и Тиффани по-детски непосредственно завидуют Гиминьи, его отношениям с матерью. И Энрики помимо своей воли чувствовал себя виноватым и старался искупить перед детьми разрушение пусть формальной, но все же семьи. Каждый вечер, возвращаясь из конторы, он обязательно заходил к ним в комнату, слушал их нехитрые рассказы о проведенном дне, об играх с Гиминьи, о событиях, происходивших в доме за время его отсутствия. Они становились всевидящими глазами и ушами дома. Энрики радовало, что дети, и особенно повзрослевший Жуниор, стараются быть ему друзьями, расспрашивают его о делах, замечают его настроение. А оно, как правило, было дурным в последнее время. Ведь Селести отвергает его!

Селести, Селести… Он мысленно представил себе, как гладит ее черные волосы, как раскалывает заколку, волосы густой патокой обволакивают тело. Вот он дотрагивается до ее нежного лица, гладит ее по нежному овалу, по плавному изгибу губ… Нет, ему никуда от нее не деться ни днем, ни ночь. Почему она отвергает его? Почему твердит, что для нее нет другого мужчины, кроме Гильерми? Он понимал ее, когда она избегала общения с ним, женатым мужчиной. Но теперь! Он, считай, свободен: развод оформляется, Вилма уехала и уже не вернется сюда! Он — свободный мужчина, он любит ее так, как не любил никого прежде, он готов ради нее на все! А она бежит от него, отталкивает его, уезжает из этого дома. В голове всплыли ее слова, сказанные в недавнем разговоре: «В тебе нет ничего, что бы меня привлекало! Не прикасайся ко мне! Не обнимай меня! Не ходи за мной!» Энрики напрягся: «Она же любит, любит меня! Она хочет всего, что так отвергает, — я это чувствую! Тогда почему все так плохо, почему она не хочет быть тут, рядом со мной?! Что-то происходит или произошло очень важное, но я не знаю что…» Энрики зажег свет и посмотрел на часы. Было половина четвертого утра. Он снова лег и стал думать о Селести, женщине, сводившей его с ума.

В конторе он каждый миг искал повода, чтобы вызвать к себе Селести, занять ее каким-нибудь важным делом, например, разобраться у него в столе, потом приготовить ему кофе… Но Селести выглядела чересчур озабоченной, выполняя бесконечные поручения Анжелы, потом к ней приехала закадычная подруга из Понта-Поры, некая Дарси. Энрики бросил равнодушный взгляд на эту пожилую усталую женщину — он не мог понять, что ее связывает с красавицей Селести. Сколько загадок! Энрики тяжело вздохнул. К вечеру Сезар поручил ему провести переговоры с заказчиком, а когда он усталый вернулся в контору и попросил приготовить кофе в кабинет с подносом вошла шустрая Дейзи. Энрики поинтересовался, где Селести.