Ирина уже собиралась сказать, что знает, но в последний момент удержалась. Ей так хотелось побольше узнать о Марлинском! А Галина Павловна, кажется, хорошо с ним знакома. Наверняка расскажет что-нибудь интересное. И вместо утвердительного ответа, Ирина уклончиво бросила: — Да что-то краем уха слышала, но неудобно расспрашивать Настю.

Галина Павловна оживилась:

— Настя многого и не знает. Ее-то тогда еще на свете не было. А я вот хорошо помню. Ох, сложная штука жизнь! Как она всех и вся поворачивает. Только давайте так: я вам ничего не говорила, а вы от меня ничего не слышали. А то прослыву еще на старости лет сплетницей.

— Ну что вы. Конечно, строго между нами, — заверила Ира, а сама в который раз подивилась, что подобные распространители информации вечно сообщают все и всем по самому большому секрету, тут же почему-то становящемуся общедоступным.

— Так вот. У них с Настиной мамой такой красивый роман был! Мы все умилялись. И, когда она забеременела, были уверены, что Додик тут же на ней женится. А он не захотел. Ходили слухи, что это из-за старой травмы.

— В каком смысле? — насторожилась Ирина, невольно подумав: «Неужели Дашка права, и у Марли некого что-то неладно по мужской части?»

Галина Павловна будто прочла ее мысли и усмехнулась:

— Ах, что вы, что вы! Физиология здесь ни при чем. Травма исключительно психологического плана. Все дело в том, что Додик был женат. Правда, ныне об этом помнит разве такая старуха, как я.

Произнеся последнюю фразу, Галина Павловна кокетливо поправила тщательно завитые и уложенные седые букли.

— Ну какая же Вы старуха! Замечательно выглядите! — сочла своим долгом отметить Ирина.

Полно, дитя, меня утешать, — отмахнулась та. — Мои женские годы давно позади. Но вернемся к Додику. Женился он очень рано. На втором курсе консерватории. Едва восемнадцать лет исполнилось. На очаровательной девочке. Арфистке. Своей ровеснице. Давид просто боготворил ее. Даже в ансамбле с ней играл. Хотя Додик и арфа… — Она выдержала выразительную паузу. — Ну это все равно что из пушек — по воробьям. Другая бы на месте Ариадны от счастья умирала, что такой муж достался! А она, вы только подумайте, через полгода ушла. Бросила Додика! И ладно бы в никуда. Ну не сошлись характерами. Бывает. Так ведь нет. К другому! Тоже к пианисту. Только уже устроенному в жизни. Лауреату международного конкурса. Консерваторию окончил. И квартиру ему родители сделали. А с Додиком приходилось в общежитии жить. Оба не москвичи были. Словом, променяла Ариадна талант и любовь на медный грош. А грош — он грошом и остался. Не вышло из этого лауреата потом ничего. А Додик тогда чуть с ума не сошел. И что-то, видимо, в нем надломилось. С тех пор ведь ни разу и не женился.

Вот и на Настиной матери — наотрез отказался. И к тому же уговаривал ее от ребенка избавиться. Но она молодец. Не послушалась. По-своему поступила. И Настю родила, и с ним, несмотря ни на что, в дружеских отношениях осталась, и после замуж удачно вышла. От дипломата своего еще двоих родила. Они сейчас где-то в Латинской Америке живут.

— Да, да. В Бразилии, — была в курсе Ирина. — Настя к ним прошлым летом ездила, кучу фотографий привезла и мне показывала. Только вот не пойму, Галина Павловна, а в чем скандал-то заключался?

В Настиной бабушке! — свирепо проговорила та. — Лена с Додиком между собой довольно быстро все уладили, не вынося сор из избы. А вот Ленина мама, Настина бабушка, не могла позора перенести. Принялась строчить письма во все инстанции. Время было советское. Так она и в партком накатала телегу, и в Министерство культуры, и даже, кажется, в ЦК. Словом, чуть не сорвала Додику первый в его жизни зарубежный контракт. Мы всем миром его отстаивали. А бедная Лена писала объяснительные, что претензий к Додику не имеет, и это не он, а она сама его бросила. Ну он в результате уехал, вроде как на полгода, а вернулся только в начале девяностых. До этого ведь невозвращенцем считался. Правда, о Насте все время заботился. И посылки Лене с любой оказией передавал, и деньги. А когда стало можно, сам стал к Насте приезжать, и она к нему часто ездила. И квартиру ей в нашем доме купил. Ну да. Теперь она для него свет в окошке. Никогда не скажешь, где найдешь, где потеряешь.

Прозвенел третий звонок. Галина Павловна всполошилась:

— Пойдемте, пойдемте скорее, Ирочка! Заболтались совсем! Так и на Додика опоздать недолго!

Когда они пробирались к своим креслам, Ирина увидела, что пустовавшее в первом отделении место рядом с ней занято Настей.

— А я боялась, вы опоздаете! — воскликнула она.

— Да нет, в буфете были, — пояснила Галина Павловна и, перегнувшись через Ирину, чмокнула Настю в щеку.

Та ухмыльнулась.

— Похоже, успели уже насладиться искусством Федорова?

— Сверх меры, — ответила за себя и за Иру Галина Павловна.

Едва Давид появился на сцене, как Ире стало понятно, что такое на самом деле бурные овации! Марлинский был великолепен. Высокий, стройный, в идеально сидящем черном фраке! С каким достоинством он шел по сцене! И сколько сдержанного достоинства было в его поклонах!

Давид сел за рояль. После первого же, взятого им аккорда, публика словно бы разом подалась вперед и в восхищении замерла. И началось волшебство. Игра Марлинского зачаровывала. Он увел всех за собой в иной мир, в божественные гармонии бетховенского концерта.

Ира не могла отвести глаз от сцены. Марлинский сидел за роялем очень прямо, почти не двигаясь, жили лишь руки. Веки полуприкрыты. Взгляд направлен на клавиатуру. Лицо бледно и сосредоточенно. Профиль от напряжения сделался еще острее.

Ему подчинялось все и вся. Даже оркестр играл по-другому. Теперь-то Ирина ощутила разницу! Даже в паузах между частями концерта музыка будто беззвучно продолжалась, и публика напряженно слушала эти паузы.

Прозвучал финал. Полная тишина. Затем — шквал аплодисментов. Марлинский, точно выходя из транса, медленно провел рукой по белоснежной гриве и, резко вскочив на ноги, начал раскланиваться. На него посыпалось море цветов. У сцены образовалась длинная очередь из разновозрастных представительниц женского пола. Марлинский принимал букеты и складывал их на рояль, который вскоре стал похож на цветочную клумбу.

Марлинский несколько раз уходил со сцены, однако шквал оваций вынуждал его возвращаться. Польщенный Федоров вместе с ним уходил и приходил, при этом стараясь держаться хоть на полшага, но впереди Давида, всем своим видом показывая, что главный вообще-то тут он. Галина Павловна по этому поводу возмущенно воскликнула:

— Да ты хоть в зал выпрыгни, все равно торжество не твое.

Марлинский, обреченно махнув рукой, снова сел за рояль и повторил на «бис» финал концерта. Его отпустили лишь тогда, когда на сцене погас свет.

«Вот и кончилось, — с грустью подумала Ирина, вставая с кресла. — Теперь я не скоро его увижу, да и встретимся ли вообще? Он в Москву от силы раз в год приезжает».

— Настя, поздравляю! Замечательно! Передайте папе большое спасибо!

— Сами сейчас ему скажете, — откликнулась та. — Если я вас с Галиной Павловной к нему не приведу, он мне этого не простит.

Настя первой начала маневрировать в сторону артистической.

— Нет, наверное, неудобно. Папа ваш устал. Там люди… Знакомые. Что я стану мешать, — вновь предприняла попытку улизнуть Ирина.

— Он будет вам очень рад, — заверила Настя, подхватив ее и Галину Павловну под руки.

«Ну почему я не купила цветы!» — с сожалением подумала Ирина.

IV

Им пришлось протискиваться сквозь толпу. Жаждущие поздравить Давида стояли от коридора, ведущего к директорской ложе и далее — до двери в артистическую, перед которой вальяжно стоял дирижер Федоров, снисходительно принимая поздравления и величественно бросая каждому:

— Рад, что доставил вам удовольствие.

Настя обогнула его, не поздравив. Ира с Галиной Павловной проскользнули за ней; при этом Галина Павловна прошипела Ирине в ухо:

— И ведь не сомневается, что он герой дня.

Подлинный герой дня, а вернее, вечера стоял посреди артистической, уже без фрака, в одной рубашке. Талия была еще перетянута широким белым шелковым поясом, и Ирине пришло на ум сравнение с тореадором, только что победоносно завершившем бой. Лицо Давида то и дело озаряла победоносная улыбка. Увидав Настю и ее спутниц, он заметно обрадовался и с хулиганским видом прошептал:

— Все-таки я с ними справился. Поборол.

— Папочка, ты молодец! Гениально! — Настя, поднявшись на цыпочки, обняла его за шею и крепко поцеловала.

. — Ой, Галина Павловна! Как я рад! Совершенно не меняетесь! — Он церемонно чмокнул ее в щеку. — Я вон уже весь седой, а вы по-прежнему прекрасны.

— Додик, ты неисправимый льстец! — прокурлыкала разрумянившаяся от счастья Галина Павловна.

— Скажите, не очень вас разочаровал?

— Не прибедняйся. Чудесный концерт. Ты в превосходной форме.

— А вы? Не очень скучали? — обратился он к Ире.

— Мне очень понравилось! Великолепно…

Ире хотелось сказать что-то необычное, небанальное, чтобы он понял, какое произвел на нее впечатление, однако на ум ничего не шло, кроме дежурных и безличных поздравлений, и она смущенно умолкла.

— Девочки, чур, не сбегать. Дождемся, пока толпа рассеется, и едем праздновать, — распорядился Давид.

— Ой, да куда уж мне, старухе, праздновать. Пойду я, Настенька, — сказала Галина Павловна, когда они отошли в сторонку. — Муж дома ждет, волноваться будет, если я задержусь. Да и устала уже, если честно. А вы, молодые, конечно, гуляйте.

Не слушая возражений, она распрощалась и ушла.

Ирина расценила ее поведение как знак, что Марлинский пригласил их остаться из вежливости, а значит, самое тактичное и правильное с ее стороны — последовать примеру соседки.

— Настя, я все-таки пойду… Тяжелый день был, да и потом…

— Да что вы, Ирина! Я вас не отпускаю ни под каким видом! Даже и не надейтесь. На Галину Павловну отец не рассчитывал, а на вас, наоборот. Пути к отступлению у вас нет. Пойдемте сядем вон там, в уголочке, и понаблюдаем за публикой!