— Не обращай на меня внимания. Я старею и становлюсь склочным. Выпьешь еще?

— Попозже. Ты угостил меня чем-то довольно крепким.

— Тогда допивай. Если ты гуляла с Майком Иденом, то должна бы привыкнуть к крепким винам. Он любит хорошую выпивку. Давай переберемся на кухню. Мне там нужно заняться едой.

Ощипанный цыпленок лежал на доске рядом с маленькой чугунной раковиной. Кухня была очень тесной и выглядела убогой. Исцарапанный красный деревянный стол, два красных стула, газовая плита с двумя конфорками, облупившийся деревянный ящик ледника и скрипучий шкафчик для посуды, выкрашенный в неприятный розовый цвет, занимали почти все ее пространство. Деревянный пол не был ничем покрыт. Ноэль добавил содовой в два стакана с виски и произнес:

— Нам надо принять ответственное решение. — Он протянул ей стакан с виски и указал на цыпленка длинным костлявым пальцем. — Похоже, что мне удалось купить неплохую курочку. Мы можем поесть здесь, и тогда я обещаю тебе отличное жаркое, но, с другой стороны, мне кажется, тебе будет очень скучно сидеть здесь и смотреть, как я вожусь с готовкой. Во всяком случае, я уверен, так не полагается принимать гостью, которая только что пересекла океан.

— Послушай, но ты совершенно зря все это затеваешь. Давай просто сходим куда-нибудь пообедать.

— О, здесь есть серьезное препятствие. Я редко бываю на мели, но сейчас именно тот случай. — Он сделал большой глоток из стакана. — Черт возьми, Мардж, ну почему ты не приехала неделей позже?

Марджори произнесла:

— Но у меня куча денег. Так что это не проблема.

Он криво усмехнулся.

— С любой другой женщиной я бы не согласился на такой вариант. Но с тобой… Или ты стала шире смотреть на вещи? Может, это и так, но… Черт бы побрал Герти, я готов задушить ее. Строго говоря, я должен был бы задушить ее еще несколько месяцев назад. — Он снова показал пальцем на цыпленка. — Это в самом деле неплохая птичка. Слушай, Мардж, какого черта, тебе ведь приходилось видеть меня за готовкой и раньше; ты же не будешь против того, чтобы посидеть здесь и поболтать со мной, пока я буду возиться с обедом? Я быстро управлюсь.

Он снял пиджак, аккуратно повесил его на вешалку, а ее — на наружную сторону двери, ведущей в кухню, и снял с крюка серый, покрытый пятнами передник.

— Я надеюсь, это не разрушит мой светлый образ в твоей душе, если от него там хоть что-то осталось. Мне куда больше нравится моя собственная стряпня, чем все эти зажаренные подошвы в окрестных забегаловках. А я надеюсь, что ты не захочешь тратиться на такси и ублажать меня в каком-нибудь изысканном ресторане. Это совершенно лишнее…

— Подожди минутку, — спросила Марджори, — но какова ситуация? Мы будем здесь ужинать только вдвоем? А как насчет твоей… твоей домовладелицы? Весь этот дом ее, или чей?

— Моя домовладелица? Да черт с ней, — сказал Ноэль, яростно разрезая луковицу надвое. — Не беспокойся о моей домовладелице. Я просто спущу ее с лестницы, если она попробует нам помешать. Я так и так уже давно собирался это проделать.

Марджори подошла к нему и взяла у него из рук нож и луковицу, которую он резал.

— Послушай, если нам хоть в малейшей степени могут помешать, то нет абсолютно никакого смысла оставаться здесь. Нет ничего проще — мы куда-нибудь пойдем.

— Не беспокойся, дорогая. Я вовсе не собираюсь давать парижским сплетницам повод для пересудов. Все нормально, она ужинает в другом месте. Это звонила именно она. — Он допил виски и взял у Марджори из рук нож и луковицу. — Я не могу допустить, чтобы эти белые руки, которые я так люблю, пропитались запахом лука. Я просто пришел в ярость оттого, что она сперва хотела привести с собой на ужин гостя, новеллиста, маленького типа из Марселя, который только что выиграл какую-то там премию. Я из-за этого потратил два часа, таскаясь по магазинам, а теперь она хладнокровно заявляет мне, что ужинает с ним вне дома. Она вывела меня из себя не тем, что дала мне отставку, ты же понимаешь. Я просто обижен отношением: она преподнесла такой сюрприз в последний момент. И особенно она! Она никакая не хозяйка — даже не может сделать себе бутерброд. И она прекрасно знала, что я готовлю ужин на троих. Это слишком обидно.

Он проворно разделывал цыпленка, придерживая его своей скрюченной рукой и ловко работая ножом. Марджори произнесла, помолчав:

— Она не только твоя квартирная хозяйка, как я догадываюсь.

Он взглянул на нее и усмехнулся одним уголком рта.

— Я никогда не врал тебе, не правда ли? Именно поэтому я так хотел бы, чтобы ты появилась здесь неделей позже. Я сыт по горло Гердой Оберман, и, если это имеет какое-то значение для тебя, не дотрагивался до нее уже недель шесть или семь. Меня совершенно не трогает, что Герти говорит, думает или делает. Пусть хоть занимается любовью с прокаженным китайцем посреди площади Согласия, я буду только стоять рядом и аплодировать. Через неделю тут и духу моего не было бы. Ей-богу, я и сам подумывал о том, чтобы переехать в отель. Как ты считаешь, дорогая, это будет удобно? Черт возьми, да не смотри ты так осуждающе. Герда просто-напросто помогла мне перекантоваться. Все ведь началось с того, что она сдала мне комнату. Наши отношения были чисто платоническими. Я снял для себя гостиную и спальню. Платил за них, причем довольно приличную сумму. Но она, когда предложила мне снять комнату, имела в виду с самого начала только мое прекрасное белое тело, и вскоре это стало совершенно ясно. А что еще остается делать, если ты инвалид, живешь только на пенсию, а твоя домохозяйка тебя обхаживает? Но поверь мне, Мардж, поначалу я старался не давать ей повода, был совершенно сух, отстранен и холоден, ты не можешь себе представить, как я был холоден. Именно поэтому я занялся готовкой. С моей точки зрения, этим я вносил свою равную долю в ведение хозяйства и мог быть независим от нее. Какая разница, мужчина ли владеет квартирой, а женщина ведет хозяйство, или наоборот? Обо всем можно договориться. Случилось так, что я очень хороший кулинар и люблю этим заниматься, и я считаю — здесь я совершенно независим. С моей готовкой Герти набрала (!) фунтов двадцать. Не могу сказать, будто это ей так уж нужно, она и без этого была «Большой Бертой», но это просто иллюстрация к тому, что она получает вполне честную компенсацию за свои две комнаты, полные крыс. Вряд ли она когда-нибудь в жизни так хорошо питалась. Давай выпьем еще.

— Я не хочу больше, спасибо тебе, — сказала Марджори. — Она немка?

— Герти? Разве это непонятно по моему рассказу?

— И ты не чувствуешь никакого неудобства?

— Из-за чего?

— Что ты живешь с немкой.

Он укладывал куски курицы на сковороду. При этих словах он задумался, теребя в руке куриную ножку, потом взглянул на Марджори.

— А почему я должен чувствовать неловкость?

— Ну, я имею в виду нынешние времена — все эти нацисты и прочее…

— Но Герда совершенно не нацистка. Она просто проворная деловая женщина и даже, насколько я посвящен, уже раздобыла французское гражданство или занимается этим. Она знает, что я еврей. Она не имеет ничего против меня, это совершенно ясно.

— Я только подумала, что ты можешь иметь что-нибудь против нее.

Он испытующе посмотрел на нее.

— Это звучит несколько в духе Майка Идена.

— В самом деле?

— Да, в самом деле. С каких это пор, детка, ты стала так широко мыслить в международном плане? Я в своей личной жизни не решаю проблем цивилизации… Герда просто личность, так же как и я, так что… Ладно, не делай каменного лица. Майку бы ты сейчас понравилась. Видит Бог, дорогая, разве ты не поняла, что Майк Иден совершенно помешан на этой теме? Он просто вывернутый наизнанку доктор Геббельс, ни больше ни меньше. Я совершенно не могу понять этого в нем, он ведь даже не еврей. Я посоветовал ему показаться психиатру. Мне еще не приходилось сталкиваться с такой патологической ненавистью. В нем есть что-то ненатуральное. Он и воспитан, и всегда в форме, но внутри какой-то замороженный, что-то в нем мертвое, не правда ли? Как это тебя угораздило познакомиться с ним?

— Да просто дорожное знакомство на борту корабля.

— А где он теперь? Куда он собирался податься?

— Не знаю. Думаю, в Германии.

— Что ж, я мог бы много тебе порассказать о Майке Идене. С этим парнем я поколесил по всей Европе. Человека узнаешь именно таким образом, а не в роскошных салонах «Куин Мэри». Как бы то ни было… — Он на мгновение прекратил посыпать куски курицы молотыми травами. — Видишь? Это розмарин. Некоторые считают, что готовить курицу с розмарином — совершенное сумасшествие, но у меня свой метод. Секрет Эрмана. Розмарин, как ты знаешь, символ постоянства. Я думаю, он очень подойдет к ужину в честь нашей встречи, как ты считаешь? Не ради меня, а ради тебя. Впрочем, я и так уже наговорил куда больше, чем следовало. Иногда мне хочется, чтобы ты тоже забылась… Я только… А, ладно, к черту. — Он снова стал посыпать готовящееся блюдо приправами: черными, красными, коричневыми. — Похоже, я болтаю об одном и том же, как старый фонограф, а ведь на самом деле мне так хочется услышать все о тебе. За этой болтовней я просто скрываю свое смущение, без сомнения. Я на самом деле так страшно выгляжу, Мардж? Лысый высохший кожаный мешок с костями?

— Ерунда. Ты выглядишь вполне нормально, Ноэль, только… что ж, ясно — ты просто перенес болезнь. Но что тебя занесло в Касабланку?

— О, это длинная история, и довольно скучная притом. Черт с ней. Надо лишь сказать, что мои компаньоны бросили меня умирать, как собаку, как только увидели мою болезнь, иначе она не зашла бы так далеко. Я по горло сыт этими беззаботными типами, очаровательными романтиками а-ля Хемингуэй, колесящими по Европе. Если разобраться, все они просто себялюбивые эгоисты. Вечные дети, для них жизнь — одно лишь наслаждение и вечный праздник, но чуть только сходятся тучи, когда приходится отвечать за что-то, они тут же бесследно исчезают. Куда к черту запропастилась эта медная сковорода? — Он начал рыться в шкафчике для посуды, гремя кастрюлями и сковородками. — Думаю, в свое время и я был таким же, но, поверь мне, это прошло безвозвратно, и слава Богу, что это так. Я изменился, Мардж, ты скоро поймешь, как сильно изменился. В последнее время я чертовски много про тебя думал. То сволочное письмо, которое я написал, когда сбежал, — совершенно ужасное, — но я должен был его написать, моя дорогая. Я не был бы самим собой, если бы поступил по-другому. Я должен был решиться на последний мятеж, должен был сбежать в Париж и наесться здесь до отвала. Теперь я это сделал, все так. Я на самом деле сделал это.