— Прости, ясный пан! Одурманили, задурили головы… Не прогоняй нас, мы останемся тебе верны! Не посылай нас в тюрьму, отслужим, работать будем задаром… Где пан прикажет…

— Милосердия, ясный пан, сжалься! — причитали женщины.

Майорат устало склонил голову:

— Я не хочу вам зла… но и бунтов не люблю.

— Милосердия, ясный пан! Не прогоняй нас, спаси!

Всхлипыванья женщин и умоляющие взгляды мужчин сердили майората. Со всех сторон напирала толпа, черная, закопченная, пахнущая гарью и крепким потом. Михоровский начал терять терпение, но сказал спокойно:

— Я вас не прогоняю… идите спать и мне дайте отдохнуть.

И тронул коня.

Удивленные его хладнокровием и неожиданно легко вырвавшимся обещанием простить, люди стояли молча. Когда они, очнувшись, громко призвали благословение небес для своего пана, он был уже далеко.

Однако, прибыв в замок, Вальдемар не лег в постель. Он долго сидел за столом в своем кабинете, подперев голову руками, не сводя взгляда с висевшего напротив портрета покойной невесты. Проходили часы, а он все не шевелился…

V

В обставленном на старинный манер кабинете особняка в Слодковцах беседовали двое мужчин.

— Значит, ты уладил с ними полюбовно? — спросил пан Мачей. — Это хорошо. Но не повторится ли все, не обнаглеют ли они вновь?

Я пригрозил им, что уволю всех, если вспыхнет новый бунт, — сказал майорат. — Я тщательно расследовал все. Их попросту одурманили. Да и поджигали не они. Виновата в первую очередь администрация — не смогла подавить сразу брожение умов… В конце концов убытки мои невелики. А вот рабочие пострадали больше. Их дома мы отстояли, но погибло много имущества…

— И ты, конечно же, им поможешь? — усмехнулся старик.

— Что делать? Коли уж я не прогнал их на все четыре стороны, не дам и умереть с голоду. Придется отстраивать мельницы, так что им хватит работы на все лето.

— И винокурню восстановишь?

— Вряд ли.

Майорат принялся расхаживать по кабинету. Пан Мачей задумался и вскоре спросил:

— Ты повысишь им плату?

— О нет! Теперь я не сделал бы этого и под принуждением! Они и без этого получают прекрасное жалованье и хорошо это знают. Никто и не заикнулся о повышении, Кроме парочки нахалов.

— А помнишь, что было в Шляхах?

Майорат остановился, повернулся к нему:

— Помню, Но там обстояло совсем иначе. Чвилецкий безбожно задержал выплату жалованья, тянул, как они ни упрашивали. Кроме того, условия жизни у рабочих были ужасными. Моим людям я объяснил, сколь безосновательны были бы требования повысить плату. Они поняли. Очень удручены происшедшим и готовы служить мне с прежним рвением. А их озлобленность против агитаторов такова, что я опасаюсь кровопролития в случае появления новых.

— О, новые не скоро заявятся!.

Оба умолкли. Вальдемар расхаживал по кабинету, пан Мачей смотрел в окно на старые деревья в парке и перепархивающих с ветки на ветку воробьев.

Шевелюра старца, его усы и брови были белыми как снег, сморщенное лицо казалось больным, плечи поникли. Он выглядел форменной развалиной. Только в глазах его светилась жизнь, ясный ум. В его облике отразились все тяжкие переживания, которые ему пришлось испытать. Но больше всего седины и морщин на гордом челе оставила мрачная драма в жизни внука. Смерть невесты Вальдемара стала для старика самой болезненной сердечной раной, самым острым, зазубренным жерновом на мельнице несчастий.

Теперь появились новые заботы, тревога за внучку вспыхнула с новой силой. Очнувшись от задумчивости, он сказал:

— Я получил письмо от Люции. Они с матерью в Ницце, но Люция хочет вернуться в Бельгию. Пишет, что предпочитает монастырь той жизни, какую ведет Идалька. Прочитай сам.

Он подал Вальдемару длинное письмо. Вальдемар внимательно прочитал его и усмехнулся:

— Неужели тебя это удивляет? Тетушка всегда была сумасшедшейПрости, дедушка, но это так…

— Ох, не извиняйся… Вальди; я сам прекрасно знаю, какова Идалька. Она и Люция — самые близкие друг другу по крови люди, но вместе им больше быть нельзя.

— Похоже, тетя хочет выдать Люци замуж. Иначе к чему все эти балы, маскарады, забота о том, чтобы Люци вечно окружала толпа чужеземных адонисов?

— Возможно, ею движет забота о счастье Люции?

— Но если сама Люция этого не хочет, не вижу никакого смысла в том, чтобы силой волочь ее к алтарю…

— Значит, нужно что-то делать. Люция очень расстроена. Нельзя этого так оставлять.

— Может, вы напишите тетке, чтобы она приехала на праздники?

Старик печально понурил голову:

— Идалька не приедет. Ее чересчур увлекает жизнь за границей. К тому же она боится народных волнений.

Вальдемар лишь пожал плечами.

В комнату тихо вошел слуга, остановился у двери и многозначительно кашлянул.

Пан Мачей беспокойно пошевелился. Майорат спросил:

— Что там еще?

— Новая напасть, пан майорат…

— Ну?

— В Шляхах опять бунт. Ограбили дворец…

— Ты что, рехнулся? Его ограбили дочиста в прошлый раз…

— Видимо, теперь докончили… Кассир убит, граф с супругой бежали.

— Откуда ты взял?

— Слухи ходят, пан майорат. Оттуда ехал лесничий, так он тоже про это говорил…

— Он еще здесь?

— Нет, уехал.

— Немедленно пошлите Юра в Шляхи. Пусть узнает, что там делается. Быстро!

Слуга выбежал. Майорат взглянул на побледневшего пана Мачея и спокойно сказал:

— Дедушка, не спеши тревожиться. Ничего еще не известно. Сомневаюсь, чтобы так быстро новый бунт вспыхнул там, где только что прошел один…

Пан Мачей взмахнул рукой. Глаза его горели, на щеках появился румянец:

— Вальди, я беспокоюсь о тебе. Понимаешь? О тебе. Такие времена настали…

Майорат взял руку старика, прижал к своей груди:

— Тихо, тихо, спокойно… Ничего не бойтесь, дедушка. Нет причин для напрасных страхов. Ничего со мной не случится.

— Но ты не поедешь туда?

— Подожду Юра с точными вестями.

Сгущались сумерки, одевая все вокруг серым покрывалом. Падал мелкий густой снег вперемешку с дождем. Ветер, пронзительно завывая, бросал в окна пригоршни мокрого снега. Из парка доносился скрип старых деревьев, словно, причитания нищих. Пан Мачей и майорат сидели в креслах, погрузившись в глубокую задумчивость. Старик беззвучно молился. Его высохшие, старчески холодеющие пальцы медленно перебирали бусинки четок. Майорат застыл, словно статуя, его бесстрастный взор был обращен за окно. Только чуть вздрагивавшие брови и ноздри свидетельствовали, что окаменевшее лицо скрывает кипение мыслей и чувств.

Оба одновременно услышали тихий шорох у дверей. Стройная девушка в черном бросилась к ним, сопровождаемая легким шелестом шелков и слабым ароматом вереска.

— Люция! — воскликнул Вальдемар, сорвавшись места.

Ответом ему были рыданья.

Вальдемар сорвал газовую вуаль, промокшую от дождя. Открылось тонкое личико Люции Эльзоновской, обрамленное пышными пепельными волосами. Девушка с рыданьями обвила руками шею майората:

— Наконец я с вами! Дома!

— дедушка. Не отойду ни на шаг! Вместе будем переживать добрые и злые дни…

— А ты не боишься, девочка? Беспорядки только начались, они могут и разгореться.

— Не боюсь, дедушка. Наконец-то я на родине. Нельзя покидать ее в такую минуту и развлекаться в чужих краях.

Пан Мачей отстранил внучку, пытливо оглядел ее:

— Как ты изменилась, Люция!

Она покраснела:

— Я стала серьезнее, дедушка, набралась ума… и о многом думаю теперь иначе.

Вальдемар поцеловал ей руку, одобрительно взглянув на девушку:

— Прекрасная перемена, Люция!

Щеки ее зарумянились сильнее:

— Этим, Вальди, я обязана тебе… и Стефе, — закончила она шепотом.

Вдруг за дверями послышался шум и торопливые шаги. В комнату вбежал бледный Яцентий, следом — ловчий Юр и молодой лакей. И тут, встретив горящий взор майората, они застыли на месте и стали медленно отступать. Пан Мачей вскрикнул:

— Что случилось?

Они молчали, боясь заговорить. Майорат подошел к ним:

— Ну, не молчите! Что стряслось?

Испуганный Юр одним духом выпалил:

— В Шляхах ограблена касса, кассир убит, граф с супругой бежали. В Ожарове стачка, горят графские коровники… бунт!

— Езус Мария! — охнул пан Мачей.

Майорат вытолкнул слуг за дверь, вышел следом и распорядился:

— Бейте в пожарный колокол, поднимите стражу. Пошлите верховых в Глембовичи и Ромны, пусть поднимут на ноги тамошних. Юр, ни шагу из дворца, будь возле старого пана. Пусть мне оседлают коня, Живо!

Отдав приказания, он вернулся в кабинет:

— Я вынужден откланяться. Еду в Ожаров. Не беспокойся за меня, дедушка.

За окном раздался приглушенный звон колокола, он звучал неспешно, ритмично, но так тревожно, словно в каждом ударе слились тысячи людских жалоб.

Вальдемар поднял руку ко лбу.

— Надвигается буря… — тихо произнес он и вышел из кабинета. Несколько минут спустя он скакал во главе конного отряда пожарных, далеко опередив бранд-майора.

Со стороны Ожарова вставало высокое зарево.

VI

И вновь майорат руководил тушением пожара. Он прискакал туда в самую трагическую минуту, когда рухнули балки. Коровы, пронзительно мыча, бросались прямо в огонь. Безумие охватило скот. Его прямо-таки человеческие крики разносились по всей околице, эхо множилось, неся жалобное мычанье телят. Коровы рыли ногами землю, вдыхая раздутыми ноздрями гарь пожарища. Глаза их горели яростью. Страх отнял у них всякое соображение, гнал вслепую в пламя. Сгорели коровники, сараи, амбары с зерном. Повсюду вздымалось гудящее пламя, летали облака сажи. Уцелели только конюшни, на них и сосредоточили все усилия, видя, что остального уже не спасти.