Ева чувствовала кольцо на пальце – драгоценный символ их любви. Вместе они уже выдержали много бурь: разрыв с Фернандой, ссору с супругами Пишо, смерть дона Хосе и Фрики. Сильветта была права. Ей нужно дать ему время, чтобы он мог справиться с потрясением. Сейчас Еве казалось, что время для нее – это самая важная вещь в мире.


Ева еще не пришла в себя через три дня после удаления опухоли, но, тем не менее, решила самостоятельно руководить обстановкой их новой квартиры. Лежа на диване, она вертела на пальце серебряное обручальное кольцо и командовала грузчиками, которые входили и выходили через парадную дверь с коробками и мебелью. Ей становилось лучше, когда она думала о других вещах, а не об операции и своем будущем. Создание настоящего дома для Пикассо и семейного святилища для них обоих было лучшим лекарством, какое она могла себе представить.

Пикассо выглядел очень рассеянным с тех пор, как она вышла из больницы, и хотя его состояние беспокоило Еву, она понимала, что отчасти оно вызвано предстоящим аукционом произведений живописи. «Как будто у него без того было мало забот», – подумала она. Но Ева также знала, что он использовал работу в качестве предлога, чтобы избежать окончательного выяснения отношений. Им еще предстояло откровенно поговорить обо всем после операции.

Гертруда и Алиса пришли на ланч и в качестве подарка принесли папоротник в горшке. Сильветта зашла несколько минут спустя и спросила, чем она может помочь, а потом появился Макс с бутылкой перно. Все ждали возвращения Пикассо, но вместо этого увидели Канвейлера. В его темных глазах метались панические искры, и он выглядел совсем запыхавшимся, когда протиснулся в дверь.

– Он здесь? – без церемоний обратился он к Еве, стоя над диваном.

– Боюсь, что нет. Извините за коробки, но располагайтесь поудобнее.

– Мне нужно поговорить с Пикассо об аукционе, особенно о первоначальной цене, которую он хочет назначить за две основные картины. Время на исходе, а интерес к его работам стремительно растет.

Ева обменялась взглядом с Гертрудой. Обе знали, куда ушел Пикассо, так как лучше понимали его характер, чем кто-либо еще. Когда он впадал в отчаяние, его убежищем становился Бато-Лавуар. Возможно, так случилось и на этот раз.

– Вам нужно с ним поговорить, – заметила Гертруда.

– Вчера вечером он работал допоздна и ушел из дома на рассвете, – ответила Ева.

– Знаю, вы еще слабы, но если сможете, нужно поговорить с ним и решить дело раз и навсегда. Не позволяйте этой ране воспалиться. Сейчас вы как никогда необходимы друг другу.

Ева ценила то, что Гертруда теперь относилась к ней так же доброжелательно, как и Алиса. Обе женщины глубоко повлияли на нее и на их отношения с Пикассо.

– На самом деле, мне уже гораздо лучше. Я чувствую себя сильной.

– Тем не менее я поеду с тобой на Монмартр и буду ждать в такси, – заявила Сильветта.

– Мы с Алисой позаботимся о том, чтобы здесь все было в порядке, – сказала Гертруда.

Как и ожидалось, Ева нашла Пикассо, сидевшего на деревянной скамье под деревьями на площади Равиньян. Он был окружен множеством голубей, но как будто не замечал их, как, впрочем, и ее, когда она опустилась рядом с ним. Прошло некоторое время, прежде чем она набралась храбрости и обратилась к нему.

– Мсье Канвейлер повсюду ищет тебя, – тихо сказала она. – Ты же знаешь, завтра начнется аукцион.

– Si. Я знаю.

– Он пришел к нам, чтобы выяснить вопрос о стартовых суммах на разные картины. По его словам, если вы все сделаете правильно, это будет самое знаменательное событие в твоей жизни.

– Сомневаюсь, – равнодушно бросил Пикассо и снова надолго замолчал. – Как ты узнала, где меня найти?

– Я знала, потому что люблю тебя.

– Тебе нужно вернуться домой и отдохнуть.

– Без тебя это не дом, Пабло.

– Мне нужно время, чтобы подумать. Раз уж ты знала, где меня искать, то знаешь и об этом.

Она покачала головой.

– Я лишь хотела защитить тебя от тревог, чтобы ты мог нормально работать. Боже, Пабло, мне так жаль… – оба вздохнули и сделали вид, будто наблюдают за голубями, копошившимися на мостовой. – Если я лягу на операцию следующим летом, все изменится.

– Ничто не бывает таким предсказуемым, как перемены, верно?

Она положила руку на его бедро.

– Ты когда-нибудь простишь меня или все останется по-прежнему? И наши отношения станут такими же, как у вас с Фернандой?

– У нас с тобой никогда не будет так.

Ева заметила, как дернулась мышца на щеке Пикассо. В его черных глазах стояли слезы.

– Я не собираюсь обсуждать дела с Канвейлером, – наконец произнес он. – Сейчас это слишком трудно для меня. Мне нужно работать. Я художник, а не бизнесмен.

– Я тоже была швеей, а не танцовщицей. Но ничто не бывает таким предсказуемым, как перемены, не так ли?

– Иногда я почти ненавижу тебя за то, что ты такая умная, – сказал он.

– Ну уж извини.

– Тебе действительно нет равных.

– Ты моя жизнь, Пабло.

Пикассо с серьезным видом посмотрел на Еву.

– Тогда ты знаешь, что самое знаменательное событие в моей жизни не имело ничего общего с живописью. Оно произошло, когда я влюбился в тебя.

Еве хотелось протянуть руки и обнять его, но она понимала, что не стоит торопиться. Он был еще не готов полностью простить ее. Им обоим предстояло вернуться на дорогу, где они находились некоторое время назад, и загладить шероховатость в их отношениях. Но Ева не смогла удержаться от легкого поцелуя в щеку. Секунду спустя Пикассо на мгновение положил руку на ее колено. Это был скупой жест, но она знала, что начало положено.

– Так что ты собираешься предпринять в отношении Канвейлера?

– Он сказал тебе, о каких картинах идет речь?

– В первую очередь, о «Семье комедиантов». Он считает, что на нее будет подано много заявок, и хочет поговорить об этом.

– Я поручаю тебе назначить стартовую цену.

Разумеется, он шутил… но для нее это не было шуткой.

– Не понимаю.

– Ты изучала рынок. Шесть лет назад я продал эту картину за тысячу франков. Как ты считаешь, с учетом моей карьеры и роста цен на рынке, какую цену следует назначить теперь?

– По меньшей мере, в десять раз больше.

– Десять тысяч франков? Приличная сумма.

– Естественно, но это потрясающая картина.

Картина «Семья комедиантов» была создана в память о семье бродячих актеров, с которыми Пикассо много раз встречался в цирке Медрано. Она принадлежала к числу его наиболее волнующих работ. Еве картина представлялась бесценной, но она понимала, что они должны поставить высокую планку. Ей также было известно, что Канвейлер уже продал «Девочку на шаре» за шестнадцать тысяч франков, что само по себе было небольшим состоянием, но та продажа была тихой и состоялась не в рамках аукциона. Если они с Пикассо смогут удержать цену «Семьи комедиантов» на публичном аукционе, то не только художественное сообщество и узкий круг образованных людей, но и весь мир наконец будут с почтением относиться к Пабло Пикассо.

– Тогда передай ему это от моего имени. Я полностью доверяю тебе в этом деле: десять тысяч франков в качестве стартовой цены, и ни сантимом меньше.

Ева с облегчением увидела улыбку на его лице.

– Как ты думаешь, нам следует прийти на аукцион и проследить за ходом торгов?

– Это, несомненно, повредит моему таинственному образу, – ответил Пикассо, и Ева не смогла понять, шутит ли он или говорит всерьез, – но ты должна быть там и представлять мои интересы.

– Одна?

– Не сомневаюсь, что ты справишься. По правде говоря, ma jolie, мне нужен кто-то, кому я мог бы доверять и кто был бы для меня посредником в отношениях с торгашами. В таком случае я мог бы полностью сосредоточиться на работе. Я безусловно окажусь в неловком положении, когда Канвейлер узнает, что я снова веду переговоры с Волларом о своих скульптурах. Ты могла бы смягчить острые углы в этом вопросе.

– Ты правда доверяешь мне после всего, что случилось?

– Мужчина должен доверять своей жене, разве не так?

Множество эмоций одновременно нахлынуло на Еву. Больше всего ее поразило то, что Пикассо простил ее. Он обнял ее и привлек к себе, и она спрятала лицо в ладонях и расплакалась.

– Я буду совершенно изуродована, если соглашусь на эту операцию. Ты не захочешь видеть рядом с собой такую жену!

– Если понадобится, ты пройдешь через это, а я лично отвезу тебя в больницу. И ты не можешь говорить, что я не хочу тебя. Я больше никогда не захочу никакую другую женщину.

– Я не могу связывать тебя таким обещанием. Я буду похожа на чудовище!

Ева теснее прижалась к нему, ощущая мускусный аромат его кожи и силу его рук.

– Я хочу подождать со свадьбой, – сказала она, с трудом веря собственным словам; все, чего она хотела до сих пор, – это стать его женой.

– Palabras locas! – прорычал он по-испански. – Basta![70]

– Это не ерунда. Если я смогу пережить операцию, Пабло…

– Я запрещаю тебе так думать. Все хорошо. С тобой все будет замечательно. Доктор Руссо уже вырезал из тебя всю заразу, я знаю это. Вчера я пришел в церковь, ту самую, где мы поженимся. Я сказал Богу, что прощаю Его за то, что Он забрал Кончиту, потому что Он дал мне тебя.

– Ох, Пабло.

– Я сказал, что готов простить Его, если Он не заберет тебя. Какой справедливый Бог может быть таким жестоким?

– Если мне понадобится операция…

– Не понадобится.

– Но если все-таки понадобится, то потом… разве ты сможешь испытывать ко мне что-то, кроме жалости?

– Ты говоришь как неразумный ребенок. Почему бы не пройти через такую простую формальность, как свадьба, ведь все уже почти поверили, что ты моя жена?

– Потому что ты все равно знаешь, что свободен, а для меня это самое важное. Пока мы не будем знать, как обернется дело, ты всегда сможешь уйти от меня.