Мэдлин Бейкер

Любовь первая, любовь бурная

— Глава 1 —

Был конец января, народ Лакота умирал от голода.

Ванаги Тасака, Дух Тропы, уводящий в другой мир, всего месяц назад забрал его мать, слишком ослабевшую от недоедания, чтобы бороться с кашляющей болезнью белых. А в эту ночь умерла его сестра Тасина, и теперь ее душа была на пути в Ванаги Йату, Место Душ.

Больше у него не было родственников. Он остался единственным, кто мог приготовить тело сестры к похоронам. Надел на истощенное тело ее любимый балахон из оленьей шкуры, на ноги — праздничные мокасины. С любовью вплел лучшую красную ленточку в ее длинные черные волосы, повесил ее любимое ожерелье из ракушек на тонкую шею. Наконец, положил рядом принадлежащий ей набор для починки одежды. Он пристально смотрел на нее какое-то время, вспоминая день, когда она родилась, как она бегала за ним, когда была тонконогим ребенком, ее смеющиеся карие глаза, искренне обожающие его, ее руку, постоянно искавшую его.

Его глаза увлажнились, когда он заворачивал хрупкое тело в материю, а затем — в желтовато-коричневую оленью шкуру, перевязав все надежно ремнем из сыромятной кожи. На покрытом снегом холме, где уже покоилось тело их матери, он соорудил похоронный помост, стараясь, чтобы тот был достаточно высоким и крепким, недоступным для хищников, которые могли бы осквернить останки.

И сейчас он стоял у подножия последнего места отдыха своей сестры. Его руки кровоточили в местах, где он нанес себе глубокие раны, выразив таким образом свое горе от потери.

— Вакан Танка, — пробормотал он, поднимая лицо к небу, затянутому серыми облаками, — пожалуйста, прими душу этой юной прекрасной женщины под свою защиту.

Сжав рукоять ножа, он медленно провел отточенным лезвием по своей обнаженной груди. Он приветствовал боль от нанесенной лезвием раны, которая могла соперничать лишь с болью и гневом, переполнившими его сердце. Его мать и сестра умерли, и его ненависть к белым разгоралась жарче и сильнее, чем когда-либо. Агентство обещало говядину, одеяла и лекарства, чтобы народ Лакота мог прожить долгую суровую зиму. Как всегда, это были лишь пустые слова. И сейчас люди умирали от голода. Их вигвамы были полны жалобными голосами детей, плачущих, когда голод сковывал их пустые желудки; горькими причитаниями людей, оплакивающих своих умерших близких. Осталось лишь несколько воинов, но и у них не было больше жизненных сил для борьбы. Их вождь, Белый Сокол, более не считал себя достойным быть вождем.

Путь к миру был неудачным, с горечью думал он, его любимая маленькая сестра умерла, не изведав и малой части жизненных радостей. И это было больше того, что он мог вынести.

Он почувствовал острую боль от тоски по дому, вспоминая прошедшие годы. Люди очень редко голодали в прежние времена. Они жили у Черных Холмов. Олени и лоси, бобры и утки, быки и волки, лисы и еноты, барсуки и белки, степные собачки, медведи были их соседями на покрытых лесами холмах Па Сапа. Люди собирали урожай дикого картофеля и лука, турнепсов и артишоков, землянику и вишню, сливу и июньские ягоды. Но здесь, в резервации, на чужих пустынных землях, притесняемые белыми, люди чахли, истощались, умирали.

Особенно тяжело было, когда холодней северный ветер дул через лысую вершину. Раньше его народ зимовал в лагерях, которые находились в лесистых лощинах возле Па Сапа, где было изобилие дров, чтобы обогреть вигвамы. Они ели вяленое мясо, собирали из-под снега ягоды и желуди; когда запасы пищи кончались, мужчины ходили на охоту. Зимой женщины шили новые мокасины или одежду для своих семей из шкур, которые выделывали летом; мужчины мастерили новые луки и стрелы или ремонтировали старое оружие. Зима была временем для отдыха, для рассказывания историй, для катания со склонов на изогнутых ребрах быков или кусках сыромятной кожи.

Ходили слухи, что некоторые из племени Оглала и Хункпапа не сдались, что они до сих пор живут у Черных Холмов, отстаивая свою землю и свой образ жизни. Было мгновение, когда он решил покинуть резервацию, чтобы найти своих сородичей. Хорошо бы вновь взять в руки оружие и бороться против васик у, увидеть кровь врага. Лучше умереть на ноле боя, чем одряхлеть в старости, — гласило одно из любимых выражений народа Лакота. Но он не мог бросить свой народ, особенно сейчас, когда тот медленно вымирал от голода, когда даже один мужественный человек был способен многое изменить.

С сожалением он оставил место захоронения родных и вернулся в свой вигвам. Там было холодно и пусто после того, как его мать и сестра отправились вслед за отцом в мир духов. Он рассеянно смотрел на оставшийся после последнего ночного костра серый пепел. Воссоединились ли его мать, сестра и отец в Стране Множества Вигвамов? Говорят, что в Месте Душ умершие живут лагерем в прекрасных зеленых долинах, где есть в изобилии все, что только может дать природа. Буйволы и другие животные большими стадами бродят по загробному миру, где живут снова и вечно все, кто когда-либо жил на земле.

С мрачным лицом он стер кровь с рук и груди, затем натянул толстую куртку из оленьей кожи. Эта была последняя вещь, которую мать сшила для него. Длинные рукава по швам отделаны бахромой, замысловатые узоры из игл дикобраза украшали куртку на спине. Это была прекрасная одежда, сшитая любящими руками.

Прихватив нож, он вышел из вигвама. Без остановок, с сердцем, полным печали, прошелся он среди вигвамов своего народа. Всего лишь несколько стариков встретились ему по дороге. Некоторые кивали головой, когда он проходил мимо, в их тусклых глазах была безнадежность. Он слышал плач детей, просящих еду, которой не было. Он слышал стенания женщин и понимал, что снова кто-то умер.

Его губы решительно сжались. Он больше не будет терпеливо сидеть в своем вигваме и ждать, доставит ли Агентство обещанные еду и одежду. Его народ голоден сейчас.

Вернувшись домой, он отвел свою лошадь подальше от разрушенных вигвамов Сиуксов. Когда-то здесь стояли сотни типи. Теперь же их осталось совсем немного. Когда-то он владел сотней прекрасных малорослых лошадей. Теперь оставалась лишь одна. Было горько сознавать, что у него нет лишней лошади, которую можно было бы убить, чтобы его сестра отправилась на ней в загробный мир. Когда-то вся эта земля принадлежала народу Лакота и их союзникам Чейенам и Арапаху. А теперь пришли белые люди, объявили землю Пятнистого Орла своей, вкопали деревянные столбы, натянули проволоку — и пасут своих жирных красно-белых коров там, где когда-то бродили огромные стада горбатых буйволов.

Сейчас его мысли занимали пятнистые коровы, принадлежащие белым людям. Агентство не снабдило индейцев мясом, как обещало, и он украдет его у васику, потому что больше не в силах выносить страдания своего народа, погибающего от голода.

Земля была пустынной и казалась совсем безжизненной. Темные тучи, подгоняемые ледяным ветром, неслись по небу. На холмах рваным ковром лежал холодный снег. Он поплотнее закутался в свою куртку и направил изможденную лошадь навстречу пронизывающему ветру.

Почти весь день ушел на то, чтобы добраться до окраины ранчо, занимавшего более сотни акров земли. Белые объявили землю своей собственностью, но это было непостижимо для индейцев. Земля была свободной, так же, как ветер и вода. Земля была матерью всего живого. Человек брал у нее то, что было необходимо для поддержания жизни, но он не был хозяином этого. Индеец думал и жил только сегодняшним днем. Он доверял земле свое завтра.

Зимой васику держали свой скот недалеко от дома, иногда подкармливали его сеном. Он направил свою лошадь к нескольким коровам, сбившимся в кучу около небольшого холма. Из крепкой ветки он сделал грубое подобие копья, привязав к ее концу нож.

Подталкивая пятками лошадь, он погнался за толстой пятнистой коровой. Та пыталась убежать, но состязаться в скорости с его лошадью, естественно, не могла. Он преследовал ее так, словно охотился на буйвола, и дикий вопль победы вырвался из его горла, когда корова упала, сраженная наповал его копьем.

Осадив лошадь, он рывком высвободил копье из туши. Отделив нож от древка копья, стал снимать шкуру с животного. При виде свежего мяса его рот наполнился слюной. «Женская работа,» — подумал он с горькой усмешкой. Его женщины были мертвы.

Он развел небольшой костер, чуть обжарил внушительного размера кусок говядины и с жадностью проглотил его, слизывая обильную красную кровь с кончиков пальцев, смакуя вкус мяса, которое не было слишком нежным, но было хорошим для человека, который вот уже больше месяца не ел никакого мяса вообще. Наевшись досыта, он завернул оставшееся мясо в шкуру коровы, закинул его на холку своей лошади и запрыгнул на ее спину. «Этой ночью в вигвамах народа Лакота будет мясо — ликуя, подумал он, — и во многие следующие ночи тоже.»

Он уже немного отъехал от того места, где убил корову, когда двое рабочих с ранчо показались на вершине холма.

— Черт побери! — воскликнул тот, что был повыше. — Посмотри! Этот краснокожий убил одну из наших коров!

— Давай пристрелим его, — сказал второй, вытаскивая ружье.

— Никакого убийства, — предостерег его первый ковбой с явным сожалением. — Хозяину это не понравится.

Второй кивнул, и работники, пришпорив коней, стали спускаться с холма.

Индеец погнал свою лошадь галопом. Но тяжело нагруженное животное не могло оторваться от преследователей. Он пожалел, что у него нет оружия, когда один из белых выстрелил. Пуля глухо стукнула в спину — и он упал с лошади. Боль постепенно вытесняла сознание, и он погружался вниз, вниз, в мир темноты.

— Глава 2 —

Бриана Бьюдайн убрала со лба прядь взмокших волос. Было необычайно жарко даже для июля, и ее платье стало влажным от пота. Спина болела от многочасовой работы на огороде тетушки Гарриет. Уже были выполоты двенадцать рядков, и еще столько же предстояло прополоть. Руки Брианы покраснели и болели; на запястье левой вздулся уродливый волдырь, другой такой же появился на большом пальце правой руки.