— Это невозможно. Тебе придется уехать одному. Любое, даже самое короткое путешествие убьет Фелицию. Она ждет ребенка, Оберт, и очень плохо переносит беременность.

Увидев, как в несколько мгновений еще больше осунулось лицо потрясенного до глубины души Оберта, Эйлит помимо воли почувствовала к нему симпатию и с трудом удержалась от того, чтобы пригласить его в дом и накормить. Она вовремя вспомнила о том, что теперь Оберт де Реми был врагом, и о том, как подло обманул он ее и Голдвина доверие, а потому промолчала.

— Что значит «плохо переносит»? — Оберт устало потер лоб.

— На втором месяце она чуть не потеряла ребенка. Кровотечение не прекращалось три дня. Если ты дорожишь жизнью Фелиции, то оставь ее в покое. — Эйлит красноречивым жестом указала на ворота. — А теперь уходи… Если Голдвин выйдет во двор и увидит нас, то, боюсь, он придушит тебя голыми руками. И я не стану его винить.

Прикусив губу, Оберт застыл в нерешительности.

— Эйлит, я…

Ей не хотелось слушать ни извинений, ни оправданий, ни просьб о помощи.

— Оберт, уходи! Немедленно! — выкрикнула Эйлит. — Или я подниму шум.

Понурив голову, Оберт побрел прочь. Прижав миску к груди как щит, Эйлит смотрела ему вслед. Когда Оберт шагнул за ворота, она чуть не окликнула его, но усилием воли стиснула зубы и промолчала.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В сентябрьские сумерки Рольф, стоя на верхних ступеньках лестницы у главной башни Бриз-сюр-Рисла, смотрел на небольшую армию рыцарей, пеших солдат и конюхов, охранявших собранный для Вильгельма Нормандского более чем двухтысячный табун. Последние сполохи солнечного света, угасая, отражались на лоснящихся лошадиных шкурах, окрашивая гнедых в огненно-алый, буланых в золотистый, а вороных в бронзовый цвет. При виде незапряженных и от этого казавшихся еще более статными и могучими коней, которым через несколько недель суждено было нести герцога Вильгельма к победе или к гибели, Рольфа охватил благоговейный трепет.

В настоящее время основной лагерь переместился из Див-сюр-Мера в Сен-Валери-сюр-Сомм, расположенный в непосредственной близости от английского берега. Кроме того, оттуда было гораздо удобнее выходить в открытое море. Большую часть военного снаряжения переправили в Сен-Валери-сюр-Сомм на кораблях, но лошадей, по настоянию Рольфа, решено было гнать туда по суше. Очень скоро их погрузят на суда, стреножат и крепко привяжут к прочным балкам. Именно лошадям предназначалась жизненно важная роль в ходе вторжения, а потому их любой ценой следовало доставить в Англию целыми и невредимыми.

В Диве Рольф посвящал целые дни изнурительным тренировкам по погрузке и выгрузке коней в корабельных условиях, начав со своего смирного мерина и закончив норовистым испанским скакуном герцога. Постепенно он приобрел некоторые навыки, и теперь задача уже не выглядела такой невыполнимой, как казалось вначале. Лошадям, которые артачились, закрывали глаза кусками плотной материи, для усмирения остальных хватало ласки и уговоров. Рольф старался найти особый подход к каждому беспокойному коню. Так, разместив герцогского вороного по соседству с невысокой смирной кобылкой, он сумел добиться от своенравного жеребца повиновения. Разумеется, Рольф не мог возиться таким образом с каждым из двух тысяч коней, но нес личную ответственность за наиболее ценных скакунов из конюшен герцога и своего покровителя Вильгельма Фицосберна.

Солнце закрыла огромная серая туча, но небо было все еще подернуто розоватой дымкой. Река сверкала, как обнаженный клинок меча. Снизу доносилось лошадиное ржание и смех солдат, сидящих у костров. С сумерками в воздухе замельтешила мошкара. Неожиданно Рольфу пришла в голову мысль о том, что, возможно, он видит земли Бриз-сюр-Рисла в последний раз. Не исключено, что через месяц его кости будут покоиться на морском дне или на враждебном английском берегу. От этой мысли ему стало немного грустно, но в то же время она придавала ощущениям некоторую остроту. Жизнь без риска столь же безвкусна, как пресный хлеб, разве не так?

Поверх блекнущей розовой полосы на небе робко засияла первая звезда, подарившая Рольфу смешанное чувство удовлетворения и душевной боли.

— Мой господин, разве ты не придешь сегодня ко мне? — Неслышно подойдя, Арлетт взяла мужа за руку. Рольф заметил встревоженный взгляд, брошенный ею на огромный табун, в сумерках слившийся в единое темное пятно. Жена, несомненно, опасалась, что супруг предпочтет провести ночь в компании друзей у костра, а не с ней… Именно поэтому сегодня она принарядилась: платье из голубой шерсти обтягивало фигуру, выгодно подчеркивая тонкую талию и маленькие груди. Уловив исходящий от волос Арлетт слабый аромат трав и высушенных розовых лепестков, Рольф почувствовал острое желание: за последние шесть месяцев он редко наведывался домой.

Лагерь герцога Вильгельма в Диве не смахивал на монастырь, по крайней мере в том, что касалось девиц. Каждый вечер, как мотыльки на свет, они слетались к шатрам, горя желанием осчастливить всех страждущих наемников. Время от времени Рольф пользовался их вспотевшими прелестями, захаживал к приглянувшейся рыбачке с красивым и крепким телом, но это случалось крайне редко. Трепетный в отношении фамильной чести, он не раз смирял свою похоть, предпочитая воздержание услугам разбитных шлюх, вечных спутниц любой армии.

Улыбнувшись, Рольф поцеловал жену — она ждала этого — и последовал за ней в башню. Рассеянно отвечая на ее вопросы, он мысленно перечислял дела, которые предстояло сделать до рассвета — срока, назначенного для отправки табуна в Сен-Валери-сюр-Сомм.

Стол был накрыт к прощальному ужину. Рольф наблюдал, как мелькают маленькие ручки Арлетт, довершая последние штрихи к украшению блюд… Ни одно из них не вызвало у него обычного аппетита. Скрывая раздражение, он опустился в свое любимое кресло. Отец Гойль благословил пищу, и все присутствующие, пробормотав «аминь», приступили к трапезе, которую будничный религиозный обряд не сделал вкуснее ни на йоту.

За ужином Рольф давал последние распоряжения и советы Танкреду, которому предстояло минимум два месяца следить за владениями и оставшимися в Бризе лошадьми. Жизнерадостный и сильный мужчина средних лет, Танкред происходил из семьи потомственных вассалов де Бризов и имел собственную усадьбу и земли в Фоввиль-сюр-Рисле, в шести милях отсюда. Благодаря своему трудолюбию и знанию лошадей, он состоял в чине старшего конюшего и получал десятую часть от стоимости каждого проданного коня. Танкред рано овдовел и воспитывал десятилетнего сына — наследника прибыльной отцовской должности.

— А где же наш юный Роджер? — Рольф оглянулся вокруг, ища глазами светловолосого крепыша, обычно повсюду сопровождавшего Танкреда и на лету ловящего все его советы и наставления.

— Он отправился с одним из конюхов осматривать табун. Наверное, засиделся где-нибудь у костра. Я знал, что нужен вам, и поэтому остался в замке. — Танкред улыбнулся. — После вашего возвращения парень ходит сам не свой. Таких табунов он еще не видел.

— Что верно, то верно, — с умиротворенной улыбкой подтвердил Рольф, а затем без особого желания вернулся к скучному, но, увы, необходимому разговору о поместье и конюшнях. Возможно, в этот прощальный вечер Арлетт хотела бы слушать от него более деликатные застольные речи, нежели рассуждения о спаривании кобыл и продаже годовалых жеребцов, но у Рольфа оставалось слишком мало времени, чтобы говорить любезности и поддерживать светские беседы.


Уединившись в спальне, Рольф вынул из ножен меч и поднес его к пламени свечи. Сжав пальцами обтянутую кожей рукоятку, он взмахнул мечом и почувствовал, как его сила, покидая руку, переселяется в стальной клинок. Интересно, что ощущает человек, нанося удар противнику на поле боя, осознавая, что может убить или быть убитым? В молодости, в период обязательной сорокадневной службы в герцогском войске, ему приходилось участвовать в незначительных схватках. Правда, тогда дело не заходило дальше угрожающего размахивания копьем и легких скользящих ударов. В Див-сюр-Мере Рольф использовал малейшую возможность попрактиковаться с датской боевой секирой — оружием, распространенным у саксов. Он даже купил одну у торговца, который клялся-божился, что собственноручно убил ее предыдущего владельца. Рольф бросил взгляд в затемненный угол комнаты, где зловеще мерцало изогнутое наточенное лезвие, прикрепленное к пятифутовому древку из ясеня.

Засунув меч в ножны и положив его рядом с продолговатым щитом, Рольф взялся за секиру. Более тяжелая, чем меч, она требовала особого умения в обращении и, попадая в опытные руки, крушила все и всех на своем пути. Никакая кольчуга не могла уберечь от ее смертоносных ударов. Единственным спасением оставались ловкость и быстрое копье.

Мысленно вообразив себя рыцарем на поле боя, Рольф широко расставил ноги и взмахнул секирой.

Вошедшая в комнату с люлькой на руках Арлетт испуганно вскрикнула. Спохватившись, она зажала рот ладонью, но, увы, слишком поздно — ребенок проснулся и громко заплакал.

Испытывая угрызения совести, Рольф с неохотой опустил секиру и положил ее рядом с мечом и щитом.

— Неужели ты не мог оставить все это в оружейной, а не волочь в спальню? — возмутилась Арлетт, вынимая Жизель из люльки.

— Необходимо все тщательно проверить. Я должен убедиться, что мое оружие в порядке.

Арлетт пренебрежительно фыркнула.

— Это мог бы сделать и слуга! — Осторожно укачивая Жизель, она заглянула ей в личико. — Все хорошо, моя куколка. Мама здесь.

— Ты хочешь, чтобы я доверил собственную жизнь слуге?

Арлетт промолчала, но Рольф заметил промелькнувшую в ее серых глазах боль.

— Ты же знаешь, что я предпочитаю проверять свое оружие сам.

— Да, Рольф. Извини меня. Просто я не хотела видеть эти страшные штуки в нашей спальне… Тем более в последний вечер перед твоим уходом на войну.