Наташа повесила на стул куртку и, угостив убегающую Марину сигаретой, села на моё место за мольбертом. Я устроился на стул рядом с ней. Оглядев внимательно рисунок, она стёрла на листе большой резинкой ноги моей модели и несколькими движениями руки их снова наметила.

— Вот так годится? — спросила она, усмехнувшись, и вдруг, продолжая рисовать, сказала чуть тише: — Я сегодня уезжаю в Питер, через месяц приеду, закончим с нашим разводом, и тогда я уеду… совсем…

Она посмотрела на меня внимательно и покусала губу.

— Понимаешь… совсем уезжаю…навсегда?… — переспросила она.

— Понимаю… навсегда.

— Нет, не понимаешь, — вздохнула она. — А ты всё со своей… новой?

— Да, с ней.

— Ну и как она в постели?

— Очень хороша!

— Да, верю, джинсы вон спереди аж протёрлись от напряжения! — усмехнулась Наташа и, дотронувшись до рукува моей рубашки, вздохнула: — Ой! Дырочка! Бедный ты мой, и зашить-то рубашку некому… Держи! Готов твой рисунок. Я что пришла… Я письма твои принесла. Все, что ты мне писал за все годы…. Оставь у себя вместе с моими письмами! Я так хочу… Не спрашивай — почему.

Наташа расстегнула молнию сумки, достала несколько толстых пачек писем и протянула их мне. Я подержал две пачки писем в руках, словно взвешивая их.

— Кажется, это все, — сказала она и, застёгивая сумку, с улыбкой произнесла: — А в меня влюбился один человек! Знаешь, он так меня любит!.. Так боготворит! Он… даже плакал от счастья, когда признавался в любви! Нет, у нас ничего не было. Я для него сейчас божество, недосягаемая… Он такой робкий!

— Я рад, что в твою жизнь пришла любовь.

— И не ревнуешь?

Я промолчал.

— Вот-вот, узнаю твою манеру уходить от ответов! Я спрашиваю, не ревнуешь? — чуть громче спросила она, приблизив своё лицо ко мне.

— Как можно ревновать, он любит тебя как божество и недосягаемость…

— Да, он меня любит. Только не знает ещё, какой у меня характер.

— Это интересно! Расскажи, какой у тебя характер? Я наконец узнаю.

— У меня в душе есть стержень.

— Судя по запаху, который от тебя исходит в последнее время, у тебя там штопор, а не стержень.

— А у тебя — презерватив! — вспылила она.

— Наташа, это так грубо.

— Какие мы культурные! — и, чуть помолчав, сказала: — Твоя… небось ждёт тебя… Дай-ка глянуть на твоё нетерпение.

И она положила руку на молнию моих джинсов.

— Не вижу особого нетерпения, — усмехнулась она, медленно расстёгивая молнию. — Какое безобразие! Тебя ждут, а ты позволяешь неизвестной женщине ласкать тебя…!

— Почему неизвестной? Недосягаемости и божеству.

— Боже! Да мы никак возбуждаемся! От божества! В то время, как нас ждут… Вот они, мужчины!

— Расскажи лучше, каково это — быть божеством? — спросил я, резко приподняв её свитер и лаская голые груди.

— На божество молятся… его не тискают… понимаешь? — прошептала она, глядя на меня в упор тёмными глазами.

— А что такое недосягаемость? — спросил я, быстро снимая с неё свитер.

— Ты мне такой нравишься… — прошептала она. — Снимай… дай я помогу… вот здесь надо расстегнуть… как я тебя люблю!.. как тебя хочу!.. иди ко мне!.. какой же ты горячий!..


Мы лежали в полутьме на помосте, на мягком ворохе драпировок. По потолку веером пробегали полосы света от фар проносящихся машин. За окном на фоне яркого света медленно падали хлопья чёрного снега. Лицо Наташи почти касалось моего лица. Она вздохнула, протянула руку и провела пальцем по моим губам.

— Какой ужас! — произнесла она едва слышно, — какой ужас!.. Мы лежим с тобой так близко… а между нами… миллионы световых лет. Нас… тех… уже нет на свете. Я не знаю, кто здесь сейчас лежит! Кто ты?… Я не понимаю, кто кому сейчас изменил!.. Я запуталась… — И она кончиками пальцев провела по моему лицу, словно слепой в попытке узнать кого-то.

— Бедный ты мой, бедный, — вдруг прошептала она, — иди ко мне! Иди! Бедный ты мой! Всё у тебя будет хорошо! Ты не останешься один. Ты же знаешь, я могу видеть будущее. Вот, послушай, я расскажу тебе, что я вижу. Я вижу тебя. Да, я очень чётко вижу тебя… но нет меня там с тобою… Я вижу там другую женщину. У неё светлые волосы, как у меня, но карие глаза, или не карие… но они тёмные… Я не могу её разглядеть. Ты обнимаешь её, поворачиваешь и не даёшь мне разглядеть её. Ты веришь мне?… Верь! Так и будет! Обними меня! Обними покрепче! Мне страшно! Боже, как мне страшно… Ты знаешь… Я смотрю в будущее… и не вижу там себя!.. Понимаешь, меня там нет!.. Это страшно….

Я крепко обнял её, поцеловал солёные от слёз глаза и губы…

— Поцелуй меня, как тогда… в первый раз, — попросила она, — нет не так! Тогда ты не умел. Я хочу, как тогда, хочу вспомнить. Просто прижмись губами к моим губам… Любимый мой человек… да… да… так тогда и было… Я узнаю твои губы. Мне было шестнадцать лет.

За дверью мастерской, в длинном коридоре Академии хлопнула дверь, послышались шаги, и снова всё стихло.

Наташа гладила мои волосы, в глубине её тёмных глаз сверкали слезинки.

— Наташа, я провожу тебя на поезд, — сказал я ей на ухо.

— Проводи… А ты подождёшь, пока поезд тронется?

— Конечно! Конечно, подожду. Я уже столько ждал тебя в жизни…

— А ты не забудешь меня? Тебе меня нельзя забывать, ведь тогда ты забудешь свою юность и молодость… И мне тоже нельзя забывать тебя… Никогда….Ты таким, как сейчас, останешься в моей памяти. Молодым. Когда-нибудь мои дети станут старше тебя! А ты… всегда будешь молодым!.. Мне нельзя быть с тобой, я погублю нас обоих… Будет только хуже! А знаешь, — вдруг улыбнулась она в темноте, — ведь наши с тобой годы — лучшая наша картина! Это наш шедевр! В ней столько света! Столько радости и страсти! Я знаю, никто и никогда не будет меня так любить… Но наша картина закончена, и теперь… беги от меня! Беги, как арестант, перед которым распахнули дверь… И будь счастлив! И… поцелуй меня ещё раз, нет… не так…поцелуй меня по-настоящему!..

Уединения

Два часа ночи. Под окнами ремонтируют дорогу, вспыхивает мигалка на машине и её свет ритмично вздрагивает на оконном стекле. Мне нравится, что там есть люди, нравится, что они тоже не спят.

Глядя в тёмное окно, я вдруг вспомнил Наташу и подумал, какая она теперь? Ведь мы не виделись больше двадцати лет и все эти годы мы ничего не слышали друг о друге, но я уверен — она вспоминает обо мне.


До встречи с Наташей я не бывал на кладбищах, они мне были неприятны, напоминали о смерти, но на первом же нашем свидании, после моих занятий в Академии и её уроков в школе, она повела меня на кладбище, и я открыл неведомый для меня прежде мир. Заросшая кустарником, лесистая зона в черте города оказалась идеальным местом, где можно было укрыться от людей. Для нас это был оазис уединения. Ночью здесь было так хорошо! Наташа стояла прислонившись к дереву, а я обнимал и её, и дерево, и весь мир, а вокруг нас, словно тушь, был разлит мрак, только за далёкими чёрными стволами мелькали огоньки машин. Зимой здесь было светлее и тоже, очень красиво. Падал медленно снег, Наташа была вся запорошена снегом, и даже на её губах я своими губами чувствовал холодные снежинки. Я расстёгивал пуговку на её куртке, просовывал под куртку руку, и некоторое время её грел, а потом пробирался рукой дальше, под свитер, под которым на ней, предусмотрительно, ничего не было надето… Рядом с нами призрачно светлели мраморные ангелы, ледяные и грустные. Наташа любила, собирая снег, провести рукой по белому крылу и охладить мой лоб и щёки.

Но днём здесь всё же встречались люди, а нам так хотелось уединения. Мы шли к её дому, поднимались на самый верхний этаж, а потом по вертикально стоящей железной лестнице, через люк, забирались на крышу дома. Летом мы любили лежать на тёплой, нагретой солнцем крыше. Звуки города не проникали сюда. На крыше было много гнёзд чаек, они летали над нами, когда мы появлялись, но потом успокаивались, и наступала тишина. Отсюда город казался игрушечным с маленькими игрушечными машинками, а люди… о людях мы забывали, для нас существовал лишь наш раскалённый на солнце железный остров, летящий в голубом небе под белыми облаками.

Но только в лесу за городом мы чувствовали себя по-настоящему свободно. Наташа падала на мягкий мох и с улыбкой протягивала ко мне руки… Но почему-то сосны шумели над нами очень тревожно, сердце сжималось, и я не мог понять почему… почему в эти мгновения в душе так беспокойно.

— Я видела странный сон, — сказала она однажды, лёжа на спине, и глядя на сосновые стволы, уходящие ввысь. — Я видела двух собак, привязанных друг к другу хвостами, они громко лаяли, рычали, скулили и рвались в разные стороны. Они так страдали!..

А мне несколько раз снился другой сон. В этом сне я видел себя на лестнице её дома, я поднимался по ступенькам на самый верх и оказывался перед её дверью, она была открыта, а за дверью… ничего не было! Я видел в проёме двери голубое небо, как если бы дверь была в стене высокой башни. Я опускался на ступеньки и не знал, куда мне теперь идти.

Глаза Наташи были близко-близко, и я чувствовал на своих губах её дыхание с ароматом клубники. Нет, я никогда не рассказывал ей про свой сон.

Однажды мы вышли на просеку с высокой смотровой вышкой. На самом верху была большая площадка без перил. Довольные находкой, мы забрались по лестнице на самый верх!.. Под нами сосны кивали нам одобрительно своими верхушками, а за лесом синела полоса моря. Тёплый ветер пах морем, лесом и ещё чем-то летним, свежим от чего дышалось легко и глубоко. С этих пор смотровая вышка стала нашей маленькой планетой, только нашей и никого здесь кроме нас больше не было…