«Но он мог бы стать твоим, если бы ты захотела, — подсказал ей мятежный внутренний голос. — Ты могла бы выбрать этот мир, а не мир балов». Но Кейт позволила этой мысли ускользнуть.

У двери своей квартиры Ник остановился.

— Ты не передумала? — спросил он тихо, хотя они никого не встретили по пути наверх и дверь в комнаты напротив была закрыта.

Его взгляд искал признаки сомнения на ее лице.

Она была более чем уверена. Как может женщина заниматься этим с мужчиной, который не является ее другом? Достаточно представить первую брачную ночь, когда муж потребует удовлетворения своих потребностей от молодой жены, с которой едва знаком. Как отдаться человеку, который не изучил тебя и не станет искать в твоих глазах признаки неуверенности, потому что это в любом случае не изменит его намерений?

— Совершенно уверена. — Кейт тоже понизила голос. — А ты?

Дружба не бывает без взаимности. Он сомневался в благоразумии этого поступка и, если, поднявшись по лестнице, пожалел о своем согласии, то она должна уважить его настроение, как он уважил ее.

— Возможно, у меня есть одно-два сомнения. — Уголки его губ изогнулись, предупреждая о шутливом настроении. — Но, боюсь, я прошел точку, когда мог обратить на них должное внимание.

Ник толкнул дверь и кивком головы пригласил ее внутрь.

Если к лестнице Кейт вчера не приглядывалась, то, сидя в кабинете Ника, имела предостаточно времени, чтобы по обстановке, ковру, шторам и бумагам на столе получить представление о бедственности его положения. Внутри у нее все перевернулось, когда, переступив порог, она снова все это увидела.

— Идем.

Вероятно, он все понял, потому что проворно закрыл дверь и, быстро схватив ее за руку, втащил в маленькую гостиную, а оттуда — в спальню. Шляпу, пальто и перчатки он бросил прямо на пол. Затем закрыл дверь и, припав к ней спиной, заключил Кейт в объятия.

Он не поцеловал ее, а лишь прижал ее голову к своему плечу. И Кейт неожиданно для себя расплакалась.

Она не собиралась плакать. Она уже наплакалась прошлой ночью, сожалея обо всем, о чем можно было сожалеть. Но то, как он держал ее… как обнимал, притянув к себе… его неподвижность и терпение, его надежность… все это впервые за много лет позволило ей ощутить, что ничего не нужно просчитывать и ни к чему не нужно стремиться. Здесь ничего не требовалось делать, нужно было просто быть собой.

Кейт почти забыла это чувство. И жгучая радость этого осознания собралась в глазах и пролилась слезами.

— У тебя впервые умер кто-то близкий.

Его голос прозвучал тихо и без вопросительной интонации. Он знал это.

— Да. Хотя на самом деле она не была мне близкой. Как мама или папа.

Мистер Блэкшир, вернее, Ник — здесь и при данных обстоятельствах она не могла называть его иначе, чем по имени, — потерял обоих своих родителей еще до знакомства с ней. Она даже не помнила, когда он сказал об этом. Просто знала об этом факте, как он знал многое о ней.

— Наверно, все же достаточно близкая, раз ты так горюешь о ней. Это главное.

Он приподнял ее подбородок и посмотрел в лицо. Его глаза блестели чернотой, как тот ужасный крепкий чай, который он так любил. Он поцеловал ее нежно и церемонно в щеку, в то место, где слеза оставила свой след, а затем — во вторую, потом нашел ленточки ее шляпки и, потянув, развязал.

Он будет делать, что хочет. Она сама попросила его об этом. Для этого и пришла к нему, рискуя репутацией и, возможно, сердцем. Играть с огнем, как он сказал. Да. Она хотела этого по причине, которую не могла назвать.

Отброшенная в сторону шляпка улетела, а следом и накидка.

— Идем со мной к очагу, — прошептал Ник, щекоча ее дыханием. — Дай мне разжечь огонь, чтобы в комнате стало теплее.

— Необязательно. — Она призвала на помощь свою храбрость и вцепилась в нее обеими руками. — Мы ведь ляжем в постель.

— Постель может подождать. — Он смахнул пальцем с ее щеки еще одну слезу. Выражение его глаз сказало ей, что нет смысла спорить. — Идем к очагу.

Кейт последовала за ним и, опустившись на кирпичи, смотрела, как он разводит огонь. Он делал это со спокойной уверенностью человека, у которого нет слуг и который сам научился делать рутинную работу. Из металлической коробки Ник достал горсть лучин и аккуратно разложил на тлеющих углях. Когда они занялись огнем, он добавил к ним палочки побольше, затем еще больше, пока пламя как следует не разгорелось.

Кейт подумала, что, когда выйдет замуж, ее муж никогда не будет этим заниматься. Растопка каминов — это обязанность прислуги. А они с мужем будут сидеть в красивых креслах на комфортном расстоянии от огня. И уж точно не на кирпичах.

Ник поставил на место экран и посмотрел на нее через плечо.

— Что?

На его губах заиграла улыбка. Должно быть, он заметил ее пристальный взгляд.

— Ничего. Это так любезно с твоей стороны развести для меня огонь.

— Как же без огня? — Его улыбка стала шире. — Если в комнате будет холодно, я не смогу раздеть тебя без угрызений совести.

— Ах. — Кейт уткнулась взглядом в пол. — Я не знаю. В прошлый раз мы не раздевались.

Не имели времени поступить иначе. Но все прошло идеально.

— Кейт, милая. — Ник пригнул голову, чтобы поймать ее взгляд. Его лицо было очень серьезным. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо, и постараюсь все для этого сделать. Но, пожалуйста, не проси меня не раздевать тебя.

До сего момента он был такой сговорчивый, когда согласился на ее предложение и дал ей возможность изменить решение, когда вытирал ее слезы. Кейт даже поверила, что он забыл о собственных потребностях и желаниях.

— Не считай меня таким уж бескорыстным. Это не так. — Его ладонь, заскользив по кирпичам, легла на складки ее юбки. — Я позабочусь о твоем удовольствии и утешении, но не забуду и о собственном. Я так часто представлял, что раздеваю тебя, что теперь не смогу упустить такую возможность.

Несмотря на тепло, идущее от камина, Кейт поежилась. Она хотела этого. Из-за этого и пришла сюда, чтобы его желание и ее слились воедино. Чтобы она забылась и сгорела в охватившем их пламени. Этим Кейт хотела бросить вызов всем запретам и строгим правилам, которые ее подвели. И если это так ее нервировало, тем лучше. Вскинув подбородок, чтобы смотреть Нику в глаза, Кейт принялась стягивать перчатку.

— Не сейчас. — Он остановил ее. — Я могу подождать. — Его улыбка сказала ей, что он чувствует ее волнение. — Пусть огонь немного согреет комнату.

Ник притянул ее к себе и поцеловал.

Он без всякого усилия подчинил ее своей воле. Чем больше предъявлял он доказательств своей сдержанности и готовности обуздать свои желания, тем больше возможности она находила для разжигания собственных аппетитов. Десяти минут поцелуев и растекающегося по комнате тепла хватило, чтобы Кейт обрела недостающую смелость. Она прервала поцелуй и сосредоточила усилия на развязывании его галстука. На этот раз она не позволит ему остановить себя.


Слава богу. А то ему уже начало казаться, что он умрет от неутоленного сладострастия. Ник хотел действовать осторожно и нежно, как она того заслуживала в своем состоянии уязвимости и неопытности. Но глубоко в душе он надеялся, что в какой-то момент ей захочется чего-то больше, чем нежность.

Распустив его галстук, Кейт уставилась на треугольник обнаженной кожи, распахнувшийся под воротом рубахи. Указательным пальцем она провела вниз по его груди и подняла на Ника глаза. Затем убрала руку и безмолвно повернулась к нему спиной, подставив застежку платья.

Все остальное происходило как в горячке. Пуговицы, заколки, сюртук, жилет, нижние юбки, сапоги и туфли, рубашка, стянутая через голову, и невыносимая возня с корсетом. Наконец они стояли друг перед другом — он в одних брюках, а она — в сорочке и чулках.

Чулки он думал оставить.

— Еще раз, Кейт. — Ник с трудом перевел взгляд на ее лицо. Сквозь тонкую как паутина сорочку просвечивали ее торчащие соски. — Ты уверена, что хочешь этого?

Кейт кивнула. Вид его нагого торса пьянил и завораживал ее. Раздетых мужчин она прежде не видела.

Но у нее еще будет много времени, чтобы разглядеть его получше. Он подхватил ее на руки — боже, как было хорошо с ней — и отнес на кровать.

Лежа поверх одеял в бледном свете утреннего солнца, она была как видение, материализовавшееся из его самых смелых фантазий. Когда сбросит сорочку, его мозг просто взорвется.

И тогда придется продолжать без мозга.

— Не снимешь сорочку?

Ник перешел на другую сторону кровати, расстегивая на ходу брюки, и, бесцеремонно отбросив их в сторону, взобрался на матрас. Она села, чтобы снять сорочку, отвернувшись в сторону из скромности, а может, чтобы усилить напряженность. Сделав глубокий вдох, сбросила с себя одежду, повернулась и легла к нему лицом.

Тысяча проклятий. Кто был по греческой мифологии тот парень, который создал первую женщину? Прометей? Нет, не он. Ее создали ему в наказание, но почему-то отдали его брату. В сундуке. Нет, снова не так. Она открыла сундук, выпустив на свободу всякого рода напасти и беды. Но если она выглядела даже в десять раз менее обворожительной, чем Кейт Уэстбрук в эту минуту, ее муж посмеялся бы над богами и попросил бы их наказывать его так как можно чаще.

— Кейт. — Ник переместил взгляд на ее лицо. Проследив за его взглядом, она порозовела. — У меня что, искры из ушей сыплются? Или дым валит?

Кейт наморщила лоб и покачала головой:

— Я боюсь за свой рассудок. И, кажется, даже не могу вспомнить историю о создании первой женщины.

— Ее сделали из ребра первого мужчины. Она съела запретный плод и поплатилась за это всем хорошим, что могла иметь в жизни.

— Должно быть, она пожалела, что его съела.