– Доброе утро, Лина.

– Доброе.

Он бросил на меня странный взгляд. И неудивительно: я смотрела на него так, словно он был раненым утенком.

– Я ходила к Рену.

– Есть на сегодня планы?

– Да, он попозже за мной приедет.

– Куда направитесь?

– Э… Наверное, пообедаем где-нибудь в городе. – Пригласить Говарда? Стоп. Мы же на самом деле вовсе не обедать едем.

– Здорово. А я хотел вам предложить сходить всем вместе в кино сегодня вечером. В соседнем городке есть театр под открытым небом. Там показывают фильмы на языке оригинала, и на этой неделе крутят один из моих любимых.

– Отличная мысль! – Приторно ответила я. Не хватало только помпонов и мегафона. Успокойся. Ему не вчера сердце разбили.

Говард прищурился:

– Рад, что тебе идея понравилась. Я приглашу Соню.

– Хорошо.

Я поспешила в дом, но, перед тем как войти, украдкой оглянулась на Говарда. Меня бурным потоком наполнила жалость и чуть не полилась из глаз. Он любил мою маму. Неужели ей так сложно было полюбить его в ответ?


– Площадь Микеланджело, да? – крикнул Рен.

– Да! Мне посоветовали там припарковаться и пойти на юг.

– Отлично, она уже близко.

Мы ехали очень быстро. Я сидела чуть подальше от Рена и внимательно следила за тем, чтобы мои ноги не касались его. Хотя бы не слишком часто.

– Нас там встретят? – спросил Рен.

– Да. Я не сказала, что мне нужно, но они все равно пообещали, что кто-нибудь из приемной комиссии будет сидеть в кабинете.

Рен пристроился в ряд за туристическими автобусами. Один из них был таким огромным, что мог бы подрабатывать круизным судном. На площади Микеланджело нас встретил целый водоворот туристов, одержимых тем, чтобы отработать потраченные на путешествие деньги.

– Откуда здесь столько народа?

– Это самое красивое место в городе. Сама увидишь, когда автобус отъедет.

Автобус замедлил ход, и Рен решил его объехать. Внезапно нам открылась громадная панорама Флоренции, великолепный вид и на Понте-Веккьо, и Палаццо Веккьо, и Дуомо. Я мысленно похвалила себя. Прошло всего пять дней, а половина города мне уже знакома.

Рен свернул с дороги и остановился на парковочном месте размером с мой чемодан. Мы еле туда втиснулись.

– Куда теперь? – спросил он.

Я отдала ему бумажку с адресом:

– Мне сказали, что ее легко найти.

После этих слов мы целых полчаса бродили по одним и тем же улицам, потому что все прохожие посылали нас в самые разные стороны.

– Первое правило общения с итальянцами: они обожают указывать дорогу. – Рен вздохнул. – Особенно когда понятия не имеют, о чем вы их спрашиваете.

Похоже, Рен считает себя итальянцем только тогда, когда ему это удобно.

– И они часто жестикулируют, – добавила я. – У меня возникло ощущение, что тот парень направлял самолеты или дирижировал оркестром.

– Знаешь, как заставить замолчать итальянца?

– Как?

– Связать ему руки за спиной.

– Вот она! – Я резко остановилась, и Рен врезался в меня. Мы проходили мимо этого здания уже пятый раз, но я только сейчас заметила микроскопический позолоченный знак над дверью. АИИФ.

– Они что, хотят, чтобы мы высматривали знак из бинокля?

– Ты ворчишь.

– Извини.

Я позвонила в дверь. Раздался громкий звонок и женский голос:

– Pronto[74]?

– Buon giorno. Abbiamo un appuntamento[75], — ответил Рен.

– Prego. Terzo piano[76].

Дверь открылась. Рен повернулся ко мне и сказал:

– Второй этаж. Наперегонки?

Толкаясь плечами, мы помчались вверх по ступенькам и ворвались в большую, ярко освещенную приемную. Сидевшая за столом дама в узком лавандовом платье ахнула и поднялась:

– Buon giorno.

– Buon giorno, – поздоровалась я.

Она взглянула на мои кроссовки и перешла на английский:

– Это вы хотели увидеться с председателем приемной комиссии?

– Я победил, – шепнул мне Рен.

– Ничего подобного. – Я отдышалась и шагнула вперед. – Здравствуйте. Да, я вам звонила. На самом деле я собиралась спросить про одну из учениц.

– Простите?

– Моя мама училась здесь лет семнадцать назад, и я хочу отыскать ее бывшую однокурсницу.

Дама вскинула брови.

– Что ж, я не могу делиться личной информацией учеников.

– Мне нужна только фамилия.

– Я уже сказала, что ничем не могу вам помочь.

Черт.

– А как насчет синьора Петруччини? Он нам поможет?

– Синьор Петруччини? – Она сложила руки на груди. – Вы его знаете?

Я кивнула:

– Он был директором, когда мама здесь училась.

Дама смерила нас взглядом, развернулась и быстро вышла из комнаты.

– Ух ты. Да она просто солнышко, – съязвил Рен. – Как думаешь, вернется?

– Надеюсь.

Вскоре дама и правда вернулась, приведя за собой энергичного на вид старика с тонкими седыми волосами. На нем были стильный костюм и галстук. Дважды оглядев меня с головы до ног, он воскликнул:

– Non è possibile[77]!

Я переглянулась с Реном.

– Здравствуйте. Вы синьор Петруччини?

– Да. – Он моргнул. – А ты…

– Лина. Здесь училась моя мама и…

– Ты дочка Хедли.

– Да.

– А я уж было подумал, что глаза меня подводят. – Он подошел ко мне и протянул руку. – Вот это сюрприз! Виолетта, знаешь, кто мать этой девочки?

– Кто? – Дама сурово посмотрела на меня, явно не собираясь удивляться.

– Хедли Эмерсон.

– О! – Дама разинула рот.

– Пойдем, Лина. – Синьор Петруччини взглянул на Рена и добавил: – И друга своего захвати.

Мы последовали за ним по коридору в небольшой кабинет, заваленный фотографиями. Синьор Петруччини уселся и жестом предложил последовать его примеру. Я убрала со стула коробку с негативами и села.

– Лина, я был страшно расстроен, узнав о том, что случилось с твоей матерью. Это печально. И я говорю не только о ее вкладе в мир искусства. Она была потрясающим человеком.

– Спасибо, – кивнула я.

– Кто этот молодой человек? – Он указал на Рена.

– Мой друг, Лоренцо.

– Приятно познакомиться, Лоренцо.

– Мне тоже.

Синьор Петруччини оперся локтями о стол:

– Чудесно, что ты прилетела погостить во Флоренцию. И я так рад, что ты зашла к нам в академию. Виолетта упомянула, что ты ищешь информацию о бывших однокурсниках своей мамы?

Я глубоко вздохнула:

– Да. Точнее, я хотела побольше узнать о тех временах, когда она здесь училась, и связаться с одной из ее старых подруг.

– Разумеется. Какой?

– Ее зовут Франческа. Она изучала мо…

– Франческа Бернарди. Она тоже сделала себе имя. Ее фотографии заняли целый разворот в итальянском журнале «Vogue» прошлой весной. – Он постучал пальцами по голове. – Я не забываю имен. Сейчас попрошу Виолетту заглянуть в архив и проглядеть папки выпускников. Скоро вернусь. – Синьор Петруччини поднялся и вылетел из кабинета, не закрыв до конца дверь.

– Сколько ему лет? – прошептал Рен. – Разве твоя мама не писала, что синьору Петруччини уже за двести? А это было давно!

– Писала. А значит, сейчас ему двести семнадцать?

– Как минимум. И он такой подвижный! Я бы посоветовал ему пить меньше эспрессо.

– Как думаешь, спросить его про мистера Икс? Никто не знал, что они с мамой встречались, но я могу поинтересоваться, кто бросил работу во время второго маминого семестра.

– Да, спроси.

Я оглядела стены, и взгляд зацепился за фотографию пожилой дамы, смотревшей прямо в объектив. Я встала и подошла к ней:

– Это сняла моя мама.

– Правда? Откуда ты знаешь?

– Знаю.

Тут в кабинет вернулся Петруччини:

– А, вижу, ты нашла работу своей матери.

– Я почти всегда узнаю ее фотографии. – И, кстати, от них у меня ноет сердце.

– Ну, у нее уникальный стиль. У Хедли был особый дар к портретам. – Он протянул мне бумажку, и мы оба сели. – Я записал полное имя Франчески и номер ее компании. Я уверен, что она будет рада с тобой повидаться.

– Спасибо. Вы мне очень помогли.

– Не за что! Рад был помочь, – просиял старик.

Я собиралась выведать информацию и уйти, но теперь уходить не хотелось.

– А какой была моя мама? Когда училась у вас.

– Как живой восклицательный знак, – улыбнулся Петруччини. – Я никогда не видел человека, которого так захватывало его дело. У нас очень строгий отбор, но порой к нам поступают «поплавки» – так мы зовем не очень способных учеников, которым все же хватило таланта на то, чтобы попасть сюда. Твоя мама была совершенно не такой. У нее было столько таланта, что она буквально в нем тонула. Но этого не достаточно. Кроме таланта нужна еще и тяга к фотографии. И я уверен, что Хедли достигла бы успеха на одной только тяге. – Он опять улыбнулся. – Все ее любили, и она была очень популярна. А однажды даже подшутила надо мной. Она сдала мне абстрактное фото части Понте-Веккьо. А я нагляделся фотографий Понте-Веккьо на всю жизнь вперед и предупредил класс, что выгоню из академии любого, кто принесет фотографию этого моста. Так вот, Хедли отдала мне это фото. Конечно, оно мне понравилось, и только потом она сказала, что это Понте-Веккьо… – Петруччини усмехнулся и покачал головой.

Меня переполнило приятное, сладкое чувство. Как же приятно слушать рассказы о маме людей, которые хорошо ее знали. Словно я на мгновение беру ее за руку.

Рен посмотрел на меня и беззвучно прошептал: Икс.

– Точно. – Я вздохнула. – Синьор Петруччини, у меня есть еще один вопрос.

– Prego[78].

– Мама упоминала одного… преподавателя или вроде того, который уволился, когда она училась второй семестр. Вы не знаете, кто он?

Радостная атмосфера резко испарилась. Лицо Петруччини исказилось от омерзения, словно перед ним поставили тарелку с собачьими какашками.