– Вероятно, туда подмешали наркотик.

С ее стороны было глупо его пить, но она была так благодарна Меркайи за позволение посетить собрание, что ей не хотелось показаться грубой.

– Как долго мы сидим здесь? – спросила Вероника.

– Чуть больше часа.

Незнакомец сложил руки на груди, буравил ее холодным взглядом.

– Я ждал, пока вы оправитесь от того зелья, что вам дали.

– Не стану больше вас обременять, – сказала Вероника и потянулась к дверце кареты.

Он подался вперед и удержал ее.

– Я не позволю вам уйти одной после того, как избавил вас от больших неприятностей. Где вы живете?

– Я не просила вас спасать меня, – ответила она, вырывая руку.

– Не сомневаюсь, вы предпочли бы, чтобы вас изнасиловали на глазах у трех десятков мужчин, – ответил он нарочито мягким голосом.

Вероника испуганно посмотрела на него. Неужели они готовили ей такую судьбу?

– Благодарю вас, – сказала Вероника слабым голосом, испытывая приступ тошноты. – Благодарю за то, что спасли меня, но больше вы ничего не обязаны для меня делать.

– Где вы живете? – спросил незнакомец тоном, граничившим с раздражением.

– Прошу вас! Пожалуйста, не провожайте меня домой. Если вы это сделаете, все узнают о моем проступке, и тогда наказание будет суровым.

– Вы опасаетесь, будто вам откажут от места?

Слава тебе Господи, что он счел ее служанкой.

– А вы не подумали об этом, когда отправлялись на собрание?

Вероника плотнее запахнула балахон, собрав его спереди в складки, будто двойной слой ткани мог скрыть ее наготу.

– Думаете, они что-нибудь расскажут? – спросила она тихо.

– Не сомневаюсь, что вашу историю будут смаковать в некоторых кругах. А уж дойдет ли это до слуха ваших хозяев, не знаю.

На мгновение незнакомец заколебался.

– Что вас заставило отправиться в подобное место?

На этот вопрос у нее не нашлось ответа.

– А почему вы там оказались? – спросила Вероника.

– С моей стороны это оказалось глупостью, – ответил незнакомец, бросив взгляд на мешок рядом с собой. – Я думал, что смогу выяснить происхождение одной вещи.

Любопытствуя, она подалась вперед, и ее пальцы прошлись по ткани. В кончиках пальцев она ощутила зуд, и это ощущение распространилось вверх по руке. Вероника резко откинула голову и посмотрела на него.

– Что это?

– Зеркало.

Вероника снова подалась вперед, позволив себе смелость дотронуться до мешка. Не ощутив вибрации, решила, что ей почудилось.

Он ничего не сказал, когда она взяла мешок в руки. Удивленная его тяжестью, она медленно ослабила шнурок, стягивавший отверстие мешка, и вынула зеркало.

Три углубления на ручке были идеальными для того, чтобы вставить в них согнутые пальцы.

За долгий срок существования вещицы золото стерлось, и узор из розочек на ручке теперь не выглядел так отчетливо, как и надпись на его оборотной стороне. Самым удивительным было то, что круглое стекло обрамлял ряд алмазов.

Однако несмотря на все эти украшения, его нельзя было назвать красивой вещицей. Вероника повернула его, чтобы рассмотреть стекло, и заметила, что от времени оно приобрело коричневый цвет.

– Почему вы принесли его на собрание Меркайи? – спросила Вероника.

– Черт бы меня побрал, если знаю, – пробурчал незнакомец, глядя на нее. – Мой знакомый, разбирающийся в магии, думает, что оно волшебное и может показывать будущее.

Но выражение его лица свидетельствовало о том, что он не верит в это.

– Я слышала, люди могут видеть будущее в чаше с водой, – сказала Вероника, – но никак не в зеркале.

– Не знаю. Я никогда ничего в нем не видел, – ответил ее спаситель.

Вероника снова посмотрела на стекло. И по мере того как смотрела, коричневый цвет исчезал с него. Местами вместо него она видела свое улыбающееся лицо. Ее окружали люди, и, хотя она не могла ясно видеть их лиц, знала, что они тоже улыбаются. Зеркало в ее руках завибрировало как живое. На отражении в нем ее глаза светились нежностью и любовью. Ощущение счастья было столь глубоким и полным, что Вероника почувствовала, как сердце трепещет от радости.

Она и была и не была собой. Женщина, смотревшая на нее из зеркала, казалась другой. Было ли это вызвано возрастом или опытом? В эту минуту она больше всего на свете хотела превратиться в эту женщину, а не оставаться собой настоящей.

Незнакомец протянул руку, и у Вероники не оставалось иного выбора, кроме как неохотно возвратить ему зеркало. Положив его в мешок, он посмотрел на Веронику. Выражал ли этот взгляд задумчивость или сострадание?

Господи! Она молила всемогущего Господа сделать так, чтобы никто, знающий дядю Бертрана и тетю Лилли, не сообщил им о сегодняшнем вечере.

Дядя Бертран думал только о том, чтобы устроить завидные браки своих дочерей и упрочить будущее сыновей. Однако все это стало бы невозможным, если бы распространились слухи о скандальном поведении их родственницы. А может ли быть что-нибудь скандальнее произошедшего нынешней ночью?

Конечно, члены Братства не станут распространяться о своих действиях. Сделать это – означало бы признаться в том, что они там присутствовали.

Имело ли это какое-нибудь значение для них? Мужчин судят по иным критериям, чем женщин, и часто на них не распространяются никакие ограничения. А вот ее поведение сочли бы постыдным.

– Назовите, пожалуйста, ваш адрес, – обратился к ней незнакомец.

– Вы не должны провожать меня домой. Если вы это сделаете, кто-нибудь увидит.

– Я не хотел спасать вас, – сказал он. – Но уж раз это сделал, доведу все до конца. Вы не поедете домой одна.

В его голосе прозвучало нечто такое, что возбудило ее любопытство, которое лежало в основе всех ее несчастий.

Она закрыла глаза, направила свой «дар» на человека, сидевшего напротив, и замерла, очищая свое сознание.

Да, незнакомец был раздражен и нетерпелив, но под этими эмоциями, накатывавшими волнами, Вероника ощутила страдание, столь острое, что ее саму будто полоснуло ножом.

И в этот момент она чуть было не спросила его, чем он так удручен, а удержало ее только воспоминание о дяде Бертране. Сколько раз он читал ей нотации?

– Вероника, ты не должна сообщать людям обо всем, что чувствуешь. Иначе они сочтут тебя готовой для Бедлама. Я должен заботиться о своем положении и поддерживать его. Мне не принесет пользы, если о моей племяннице пойдет слава как о сумасшедшей.

– Я не сумасшедшая, дядя Бертран, – отвечала Вероника. – Однако не могу не знать, что чувствуют люди.

– Твоя мать слишком потакала тебе, девочка. Нет такой вещи, как «дар».

Она отвечала, что не хочет слышать о своих родителях ничего дурного. Или просто отмалчивалась, понимая, что неповиновение не стоит усилий.

Вне всякого сомнения, ей повезло в том, что ее не заперли где-нибудь на чердаке или не отослали в какое-нибудь захолустье, приклеив к ней ярлык слегка слабоумной особы, способной распознавать мысли и чувства других.

Вероника открыла глаза, медленно повернула голову, чтобы видеть мужчину, который, как она поняла, испытывал внутреннее беспокойство.

– Если я скажу свой адрес, – спросила она, – дадите ли вы мне слово, что просто позволите мне выйти из экипажа? И не сочтете необходимым провожать меня до двери, и не дадите знать моим хозяевам, что произошло?

Незнакомец снова посмотрел на нее так, что Вероника заерзала под его неодобрительным взглядом.

– Если сочту, что вы в безопасности.

Смирившись, она назвала ему адрес дяди Бертрана, моля Бога о том, чтобы и дядя, и вся его семья уже спали, когда они окажутся на месте.

Незнакомец сообщил адрес кучеру, потом снова сел на место.

Через несколько минут они подъехали к дому дяди. Перед тем как уйти из дома нынче вечером, Вероника уже приготовила рассказ на случай, если кто-нибудь еще будет бодрствовать, когда она возвратится. Скажет, что ей захотелось глотнуть свежего воздуха. Что скучает по просторам и тишине Шотландии. Ведь это было правдой. Разве не так?

Единственно, что оказалось хорошего в положении бедной родственницы, – это то, что она не дебютировала в обществе и не собиралась появляться там, да и выбираться из дома отваживалась редко. Выходила только по поручению тети Лилли или дяди Бертрана. Причем поблизости от их дома не было лавок. Поэтому маловероятно, что кто-нибудь из их владельцев увидит и узнает ее.

Когда карета замедлила движение, потом остановилась, Вероника потянулась к дверце. Но прежде чем она вышла из кареты, ее спаситель подался вперед.

– Обещайте мне, что в будущем станете проявлять больше здравого смысла, чем сегодня вечером. Не знаю, сколько они вам заплатили, но никакие деньги не окупят подобного унижения.

– Они мне не заплатили, – сказала она.

– Тогда почему вы оказались там?

– Из любопытства, – ответила Вероника.

Это было единственным объяснением, которое она смогла озвучить.

– Чертовски опасное место, чтобы проявлять любопытство.

Вероника кивнула и открыла дверцу кареты. Придерживая слишком длинный балахон обеими руками, она ступила на мостовую, чувствуя, как холод охватывает босые ноги. Что случилось с ее башмаками?

Трудно будет объяснить потерю платья, ибо у нее их было всего три, и каждое из них из одинаковой синей ткани, которая, по словам тетки, считалась ноской.

Все служанки в доме одевались в платья из такой же прочной синей саржи, и она это знала. Но всегда могла сказать, что испортила платье, посадив на него пятно. Правда, тетка поднимет шум из-за расходов и спросит ее, почему она не пустила испорченное платье на тряпки.

Но как она сможет объяснить потерю башмаков?

– Вы колеблетесь, потому что боитесь, что ваше отсутствие откроется?

Вероника повернулась, испуганная тем, что незнакомец вышел из кареты и стоял за ее спиной.

Он представлял собой впечатляющую фигуру – высокий человек, обладающий неброской элегантностью и повадками хищника. Осторожность заставила ее сделать шаг назад.