Размышляя об этом, Андреас не сразу спохватился и сообразил, что лучше подняться на ноги, а теперь с высоты своего роста взирал на тюрбан понурившегося ученика:

— Давно это продолжается? — по-прежнему с изумлением в голосе спросил грек.

— Давно, — буркнул принц.

— Насколько давно?

— С тех пор, как мне исполнилось одиннадцать.


Мехмед, поднял голову и посмотрел в лицо учителю, но, вопреки ожиданию Андреаса, большие серые глаза, опушённые рыжеватыми ресницами, оказались совершенно сухими. Ни одной слезы!


— Когда я был правителем вместо отца, это прекратилось, — с нарочитым безразличием продолжал объяснять принц, — а сейчас опять началось.

— И сколько ударов палкой тебе случается получить за одно наказание? — мягко выспрашивал Андреас.

— Обычно — три, — сказал принц. — Таков обычай. Но иногда мулла ради моего вразумления нарушает обычай и бьёт шесть раз.

— И часто?

— Однажды это продолжалось три недели подряд, но обычно я учусь лучше. Вернее, всё равно плохо, но не настолько плохо, чтобы меня бить.

— Но почему мулла полагает, что тебя надо бить?

— Я же упрямый, как осёл, — усмехнулся Мехмед. — Никак не желаю усваивать божественную мудрость. Плохо выучиваю суры из Корана. Делаю слишком много ошибок, когда рассказываю суры наизусть. К тому же у меня в голове ничего не держится. Я выучиваю, а на следующий день могу и забыть то, что выучил накануне.

— У тебя в голове ничего не держится? — не понимал Андреас. — Тогда почему же ты так хорошо запоминаешь греческие стихи?

— Греческие стихи — другое, — вздохнул Мехмед. — Их я хочу запомнить, а суры не хочу.

— Но ведь тебе нужно учить Коран, — вкрадчиво сказал учитель. — Разве нет?

— Что мне нужно, я сам решу, — отрезал принц и опять сел на ковёр, скрестив руки на груди.


Андреас опустился рядом и произнёс всё так же вкрадчиво:

— Безусловно, тебе самому видней, но всё же скажи мне, отчего ты не хочешь учить Коран.

— А ты бы сам учил, если б его вколачивали в тебя палкой? — спросил Мехмед.


Было видно, что мальчик по-прежнему разозлён, но слепого безудержного гнева уже нет. Принц теперь мог вести разумную беседу.


— Если говорить обо мне, — произнёс Андреас, — то вначале я бы злился так же, как ты, а затем выучил бы то, что от меня требуют. Я бы сделал это не из страха наказания, а чтобы доказать самому себе, что способен всё выучить. Я бы посмотрел на других людей, которые знают Коран, и подумал: «Разве я хуже их?» Помнишь, что я говорил тебе не так давно? Учись не потому, что кто-то может наказать, и не потому, что кто-то хвалит, а ради овладения знанием. А теперь я также говорю тебе, что ты можешь превратить своё обучение в интересное состязание. Что если в итоге ты будешь знать Коран лучше, чем мулла?

— Лучше, чем мулла? Как это? — не поверил Мехмед, но его руки, скрещенные на груди, сами собой опустились вниз, и это означало, что мальчик открыт учителю, то есть готов поверить.

— Мулла, когда проверяет твои знания, держит перед собой открытый Коран, да?

— Да, — кивнул принц.

— И этот Коран открыт на той странице, где помещена сура, которую ты рассказываешь наизусть. Да?


Мехмед просиял:

— Верно, учитель. Значит, мулла уже сам не помнит Коран наизусть, а от меня требует, чтобы я знал! Так и скажу мулле завтра: «Сперва ты расскажи мне отрывок наизусть, а затем — я тебе».


Андреас не на шутку испугался:

— Нет-нет-нет, принц Мехмед. Ни в коем случае! Побереги свою спину!

— Спина выдержит, — улыбнулся Мехмед. — Она крепче, чем палка муллы. И я ему это докажу! — руки мальчика сжались в кулаки.

— Принц Мехмед, не лучше ли доказать мулле, что ты совсем не похож на осла? — возразил учитель.

— Если я выучу всё, как следует, мулла решит, что палка помогает в моём воспитании, — твёрдо произнёс наследник престола. — Я не хочу, чтобы мулла так решил. Даже тогда, когда он бил меня три недели подряд, я не сдался. А затем лекарь сказал ему, что дальше меня бить — опасно для моего здоровья. И мулла на время перестал, пока лекарь снова не сказал, что можно. А затем я… случайно… хорошо выучил один отрывок из Корана. Мулла сказал, что на мою дурную голову снизошла милость Аллаха. Да, иногда бывает, что она снисходит, но это не потому, что я сам хорошо учу. Так случайно получается, а мулла никогда не дождётся, что я покорюсь. Не дождётся! Его палка сломается раньше, чем моё упрямство!

— Принц Мехмед, — не отставал учитель. — Я, конечно, призываю тебя, когда ты учишься, не думать о возможной похвале или наказании, но если тебе важно, что думают другие о твоей учёбе, то не лучше ли оглядываться на своего отца, а не на муллу. Твой отец окажется доволен, если узнает, что ты выучил весь Коран.


Пусть мальчик таил обиду на отца, разрешившего использовать палку, но вряд ли эта обида была так уж велика, чтобы её не простить. «Дети прощают быстрее и охотнее, чем взрослые», — подумал Андреас и оказался прав, ведь на лице принца отразилась душевная борьба. Мехмед не хотел уступить мулле, а порадовать родителя хотел.


Видя, что упрямство ученика ослабевает, учитель начал настаивать:

— Принц Мехмед, прошу тебя. Попытайся учить Коран лучше. Попробуй хоть один раз стать на уроке у муллы старательным учеником и посмотри, что из этого выйдет. Если тебе не понравится, ты всегда сможешь вернуться к своему прежнему поведению.


Ученик не отвечал, а Андреас больше не настаивал, но всем своим видом показывал, что же хочет услышать в итоге.


— Ну, хорошо, — мальчик, наконец, уступил. — Один раз я попробую.

* * *

Мехмед, сидя на коврах перед муллой, рассказывал ему наизусть двадцать девятую суру из Корана. Арабский язык, на котором был написан Коран, являлся для турецкого принца таким же чужим, как греческий, но Мехмед, начавший чувствовать в греческом языке красоту звучания, теперь почувствовал такую же красоту и в арабских словах.


Арабская речь принца сделалась ритмичной и плавной — такой же, как если бы он декламировал греческие стихи — но сейчас Мехмед не чувствовал особого удовольствия от декламации, потому что боялся сбиться. Двадцать девятая сура казалась ему слишком длинной по сравнению с теми стихотворениями, которые доводилось читать по-гречески. Она состояла из шестидесяти девяти аятов, но принц запомнил их все.


Правда, первую половину Мехмед заучил в течение последней недели по указанию муллы, но заучил плохо, поэтому пришлось повторить, а вот вторую половину прочёл сам и выучил без чьего-либо надзора.


Ради этого Мехмед почти целую ночь не спал, так что, рассказывая наизусть суру, не раз повторенную за минувшие ночные часы, чувствовал, что у него немного кружится голова, будто он куда-то плывёт на облаках. Это ощущение казалось странным и новым, и могло бы даже стать приятным, но его отравляла навязчивая мысль, повторявшаяся в такт ударам сердца: «Только бы не сбиться».


Принц не сбился, и пусть по окончании декламации он сам уже знал, что допустил, по меньшей мере, две ошибки во фразах, но мулла всё равно смотрел на своего ученика, поражённый:

— Ты выучил суру до конца? Когда ты успел?

— Вчера ночью мне не спалось, учитель, — ответил Мехмед, — и, чтобы бессонные часы не пропали в праздности, я стал читать Коран.


Конечно, наследник престола лукавил. Спать ему минувшей ночью очень даже хотелось, но в то же время хотелось бросить вызов самому себе: «Смогу я выучить суру целиком или не смогу?» Мехмед одержал победу, выучил и теперь радовался своей победе. Он радовался ещё ночью, когда на небе начали меркнуть звёзды, и принц позволил себе, наконец, провалиться в сон.


«Я сумел», — думал он и считал себя хорошим учеником, в то же время понимая, что вовсе не обязательно покажется таковым для учителей. Бессонная ночь означала, что сразу после неё Мехмед сможет быть внимательным только на первом уроке и, конечно, на уроке греческого, а во время остальных занятий начнёт клевать носом или даже заснёт, и преподаватели за это не похвалят.


Бессонная ночь означала, что и после полудня, когда настанет время для некнижных наук, то есть для воинских упражнений, принц останется утомлённым, и наставники непременно за что-нибудь поругают — за пропущенный удар деревянной сабли или неметкую стрельбу из лука.


Мехмед вполне ожидал услышать недовольное: «Что это с тобой сегодня?» — но ещё ночью, заучивая двадцать девятую суру, он мысленно махнул на недовольных наставников рукой.


Увы, день принца был расписан по часам, а свободное время оставалось только вечером, поэтому, когда Мехмед понял, что для того, чтобы выучить суру, вечера никак не хватит, пришлось пожертвовать ночным сном.


«Теперь посмотрим, что из этого выйдет», — думал наследник престола, сидя перед изумлённым преподавателем, а мулла меж тем чуть поёрзал на своём тюфяке и улыбнулся в бороду:

— Молодец. Ты всё выучил и, кажется, без ошибок. Но насколько хорошо ты понял то, что выучил?


Мулла по уже заведённому порядку начал задавать Мехмеду вопросы на арабском языке, начинавшиеся со слова «что» или «почему». В ответ на каждый такой вопрос принц должен был произнести также по-арабски «в Коране сказано», а дальше ещё раз рассказать один из аятов, подходящий по смыслу. Это было довольно просто, и Мехмед подумал, что мог бы выполнять такое упражнение даже в полусонном состоянии.


— Молодец, — снова улыбнулся мулла, весьма довольный. — Наконец-то, ты стал учиться. Наконец-то, мне удалось выбить из тебя лень и упрямство. Наконец-то, мои труды начали приносить плоды. А если ты и дальше будешь радовать меня, я напишу твоему отцу письмо, где скажу о тебе хорошие слова.