Николай Петрович восседал в своем большом кресле под абажуром и пил чай, когда в комнату ввалились обе Маши. Маленькая тут же кинулась к нему и обняла за шею. Большая плюхнулась на диван, задрала обе ноги на спинку валика и, тряхнув ступнями, сбросила на пол плетеные замшевые туфли на высоком каблуке — авторское изделие того же Асратяна.
— От тебя табаком тянет, а еще духами. М-мм. И жареными рябчиками. Совсем как от взрослой, — сказал Николай Петрович, целуя Машкины волосы.
— А я и есть взрослая. Я уже по ресторанам хожу.
Николай Петрович, сощурившись, посмотрел на Машу-большую. Она лежала, свесив с дивана руку. Другой перебирала бусы на шее.
— Мама пьяная в стельку, — заявила Маша-маленькая. — Она сама так сказала, когда мы ехали в машине. Знаешь, она так красиво танцевала. Жалко, ты не видел. А потом пела, и музыканты ей хлопали и кричали «браво». Ой, Коля, ты так много потерял, что не был с нами в ресторане.
Николай Петрович встал, поднял Машу на руки — она была как перышко, хоть ей уже пошел десятый год — и отнес в детскую, сдав на руки полусонной Вере. Вернувшись в столовую, встал возле дивана, почти касаясь Машиных ступней.
— Кто там был? — спросил он. И сам поразился строгости своего тона.
Маша, вздрогнув, села, стараясь смотреть в одну точку перед собой.
— Я, правда, пьяная. В стельку. И все остальное тоже правда. Было так весело, Коля.
— За твое веселье мне голову снесут, — вырвалось у Николая Петровича из глубины души. — Кто там был? Ведь не с Машкой так напилась?
— Люди были… Много людей. И много цветов. И много музыки с шампанским. — Маша вскочила и обвила руками шею Николая Петровича. Совсем так, как недавно маленькая Машка. — Коленька, правда, жаль, что не было тебя. Мне очень тебя не хватало.
И она положила голову ему на плечо.
Николай Петрович слегка отстранился — у него разум мутился от ее прикосновения, а сейчас ему необходима трезвая голова, чтобы все обдумать. Взвесить. Быть может, еще не поздно что-то предпринять.
— Пошли в спальню.
Маша покорно поплелась за ним. От ее молодого веселья не осталось и следа, и сердце Николая Петровича больно сжалось.
Он отвернулся, чтобы не видеть, как она раздевается, но все равно слышал шорох материи, ощущал аромат, исходивший от ее тела. Наконец Маша затихла. Он повернулся и увидел, что она уже лежит под одеялом и смотрит на него большими испуганными глазами.
Он почему-то зажег верхний свет, задернул штору и теперь стоял перед ней, лежащей в постели абсолютно голой, лишь прикрытой тонким тканевым одеялом, в пиджаке и при галстуке.
— Скажи, пожалуйста, с кем ты была в ресторане? — постарался он спросить как можно мягче.
— У Елены Давыдовны был день рождения. Пришли из драмтеатра и… кое-кто из театра оперетты, — тихо и виновато сказала Маша.
— А еще кто был? — допытывался Николай Петрович.
— Не знаю. Какие-то родственники, кажется, ее сестра. Она работает в филармонии концертмейстером.
— Значит, одни комедианты, — невольно вырвалось у Николая Петровича. — В «Столичном», небось, пировали?
— Да. В том зале, где аквариум с рыбками и рояль. Коля, я испорчу тебе карьеру? — вдруг спросила Маша.
Он промолчал, отвернулся, уставился в край зеркала, отражавший его левый ботинок вместе с половиной туловища, и удивился тому, что правое в зеркале становится левым и наоборот.
— А Крокодильши почему не было? — спросил Николай Петрович. — Ведь они с Кудрявцевой неразлей-вода.
— Очевидно, потому, что была я. Елена Давыдовна сказала, что позовет Крокодильшу завтра к себе домой. Там соберутся семейные пары. Из театрального мира будут только Головковы.
— Вот завтра тебе и следовало бы поздравить Кудрявцеву с днем рождения, — голосом старого ханжи попенял Николай Петрович. — С артистов взятки гладки, а вот с нас спросят по самому крупному счету.
Маша рывком подтянула к подбородку колени и села.
— Но ведь я не сделала ничего дурного. Я… мне только было очень весело. Мне уже давно не было так весело.
— Веселье веселью рознь, — парировал Николай Петрович. Ему казалось сейчас, что эти слова исходят не от него, а от той половины его туловища, которую он видит в зеркале. — В ресторанах веселятся лишь всякие девицы… легкого поведения да еще эти комедианты. Но это почти одно и то же. Почти, — повторил он, вспомнив благообразную с аристократическими манерами Елену Давыдовну.
— Коля, я…
— Ты вела себя как глупая безответственная девчонка, а ведь с тебя должны брать пример женщины нашего города. Понимаешь ли ты, какая ответственность лежит на тебе, жене второго секретаря обкома?
— Нет, не понимаю. Мне жить хочется, Коля, а не быть ходячим примером.
— А ты разве не живешь? — продолжала кипятиться зеркальная половина Николая Петровича. — У тебя есть все. Тебе не надо рано вставать и спешить на работу, как большинству наших женщин. И времени у тебя свободного больше, чем достаточно. Только ты тратишь его не так, как нужно. Откуда, интересно, у тебя эти буржуазные привычки? Ведь ты родилась уже в наше, советское, время.
Из Машиных глаз закапали слезы. Она сидела с опущенной головой, он не видел ее закрытого волосами лица, но на белом одеяле, натянувшемся на ее худых коленях, появились мокрые пятна.
— И нечего теперь носом хлюпать, — продолжала свою обличительную речь левая половина Николая Петровича, засовывая в карман брюк руку. — Надо срочно исправлять положение. Я позвоню утром Берецкому, скажу, что у тебя была ночью высокая температура, и попрошу его срочно приехать.
Маша резким движением ладони откинула с лица волосы и посмотрела на Николая Петровича удивленными заплаканными глазами.
— Но ведь это же ложь. Это отвратительно.
Она резким движением натянула на голову одеяло и свернулась калачиком.
— Нет, это не ложь. Я давно замечаю, что аппетита у тебя нет и голова часто болит. А зимой ты два раза хворала гриппом.
Николаю Петровичу вдруг, страшно захотелось швырнуть чем-нибудь тяжелым в ту обличающую половину своего туловища в зеркале, что выглядела так отвратительно и самодовольно, но он подавил это желание, стиснув до боли кулаки.
Маша молчала. Николай Петрович подошел к зеркалу, встретившись лоб в лоб со своим двойником. Тот был бледен и выглядел стариком — мешки под глазами, обрюзгшие щеки. Николай Петрович отметил это не без злорадства, точно отражение в зеркале не имело к нему никакого отношения. Тем не менее он взял со столика Машину расческу с изящной резной ручкой, аккуратно причесал свои начавшие седеть у висков волосы, зачем-то потрогал подбородок, уже успевший обрасти с утра колючей щетиной. «Английские джентльмены бреются два раза в день», — вспомнил он почерпнутое из какой-то книги. — Сколько же у них, у чертовых буржуев, свободного времени…
Берецкий приехал в восемь тридцать утра. У Маши ночью на самом деле поднялась температура. Николай Петрович позвонил Первому и попросил разрешения приехать на работу к одиннадцати. В голосе Первого ему послышалась насмешка, когда тот изрек тоном великодушного дядюшки: «Разрешаю. Более того, настоятельно требую, чтобы ты обратил внимание на здоровье твоей очаровательной супруги». И передал ей привет и пожелание «скорейшего и полнейшего» выздоровления.
Берецкий, осмотрев и выслушав Машу, нашел у нее нервное истощение, гипотонию, тахикардию и еще какое-то заболевание мускульно-двигательного аппарата, латинское название которого Николай Петрович не запомнил. Прописал покой, витамины, бром, камфорные примочки и два заграничных лекарства. За чаем с вареньем и горячими бубликами — Вера сбегала за ними в угловую булочную — сказал, что Маша, вероятно, перенесла в детстве или ранней юности сильное эмоциональное потрясение, граничащее с помешательством, и при этом так хитро взглянул на Николая Петровича, что тот опустил глаза в чашку «Ушлый еврей, — подумал он. — Да и в уме ему не откажешь». Рассказывали, что Берецкого собирались привлечь по так называемому «делу врачей», но за него вступился кто-то из влиятельных деятелей культуры, кажется, Кудрявцева, в «Правде» появился подвал о профессоре, прошедшем две войны (имелась в виду финская и с фашистами) и вернувшемся в родной город. Фамилия профессора не называлась, автор статьи спрятался за псевдонимом «А. Правдин», но все узнали судьбу Берецкого. Его восстановили на работе, потом он спас от полиомиелита дочь председателя облисполкома, ну а вскоре умер Сталин. Николай Петрович застал Берецкого уже в зените славы, с высоко поднятой головой, увенчанной густой (цвета перца с солью) шевелюрой. После того, как профессор меньше чем за сутки сумел сбить температуру задыхавшейся от жесточайшей ангины Машке-маленькой, он поверил ему как Богу, а сейчас с надеждой внимал каждому слову врача, пустившегося в рассуждения на тему давно и незаслуженно забытых народных методов лечения.
— Вы, очевидно, знаете старую французскую поговорку: все болезни от коры, только люэс от любви? — Николай Петрович с недоумением посмотрел на Берецкого, и тот пояснил: — Люэс — это, простите, сифилис. Ну а кора головного мозга отвечает за наше психическое, то есть душевное, состояние, или, как сейчас модно говорить, нервную систему. У Марьи Сергеевны чрезвычайно ранимая психика. В народе бы сказали — болезненная душа. Но это отнюдь не значит, что у нее наблюдается душевная болезнь. Хотя не исключено, что она может со временем развиться. Но это во многом зависит от условий ее жизни.
— Я стараюсь создать ей все необходимые условия, Лев Семеныч, — несколько официально для обстановки домашнего чаепития изрек Николай Петрович. — К сожалению, сами понимаете, мне не удается уделять ей много времени.
— Да, да, государственные дела, — с неподдельным уважением сказал Берецкий. — Но ваша жена, Николай Петрович, еще совсем молодая женщина, а молодым, сами понимаете, нужно внимание, чуткость, понимание, проявления любви чуть ли не на каждом шагу. Это наши с вами души уже зачерствели и привыкли довольствоваться скудным пайком нежности и заботы о наших персонах, а вот они…
"Любимые и покинутые" отзывы
Отзывы читателей о книге "Любимые и покинутые". Читайте комментарии и мнения людей о произведении.
Понравилась книга? Поделитесь впечатлениями - оставьте Ваш отзыв и расскажите о книге "Любимые и покинутые" друзьям в соцсетях.