– Ах, мое счастье! – ухмыльнулась я, а про себя вздохнула. Все было так хорошо, что очень плохо. Я представила, каково это – падать с таких облаков и каким должен показаться мир после того, как слетят мои очки с розовыми стеклами.


Мы решили, что я окончательно перееду к Игорю сразу после праздников, хотя его квартира уже была радиоактивно заражена моим присутствием – зубной щеткой, тапками, книжками, зарядными устройствами, которые торчали из розеток, как притаившиеся в уголках змеи. Я ни на чем не настаивала, не хотела торопить события, потому что одно дело – приходить в квартиру к моему Малдеру, где уже разогрет глинтвейн и нарезан сыр, а постель застелена свежим бельем, и совершенно другое – умываться перед работой в одной и той же ванной комнате. Это только Мила Йовович в ее фильмах, просыпаясь, смотрится невинной королевной, прекрасной в своей растрепанности и заспанности. Я, как и большинство смертных, просыпаясь, похожа на черта. И это моему несчастному Малдеру теперь предстояло видеть каждое утро?


А ведь еще все мои вещи! Я должна была собрать их все и окончательно уничтожить ухоженную, идеально чистую, даже стерильную квартиру, где ничего не жило, кроме мертвого деревца в камнях. Апрель жил так, что у каждого предмета было свое место, и все его вещи были нужными и на своих местах. Я же заполняла собой любые пустоты, закатывалась в ящики так, что все торчало и выглядывало, и ящики переставали закрываться до конца, а всякие носовые платки или «убитые» перьевые воланчики выпадали на пол, когда этого меньше всего ждешь. Я была хаосом, который Игорь добровольно пригласил к себе в дом, и это было только вопросом времени, когда он заметит разрушительные следы моего присутствия в его жизни. Пока ему все это казалось милым разнообразием. Он так и говорил:

– Ты вносишь такое милое разнообразие в скучное течение моей жизни! – и нес свой светло-серый костюм в прачечную в надежде, что следы от кофе все-таки смогут вывести. Эпичный финал первого же дня моего официального проживания в его квартире. Я пролила кофе на его костюм, а ведь мне даже нельзя кофе на ночь пить, я ведь потом не буду спать. Милое разнообразие. В новом доме я забыла все свои привычки, забыла, что люблю делать, а что нет. Я сидела в кресле, боялась пошевелиться, смотрела какую-то странную передачу про многодетную семью с восемью детьми. Реалити-шоу, в котором главной интригой оставался вопрос: «На черта им столько детей?» Игорь работал за столом за своим ноутбуком. Я больше смотрела на него, чем на многодетную семью, собирающую с пола кашу, которую туда налили два младших ребенка. Игорь не замечал… какое-то время. Он был сосредоточен, его немного усталое лицо было подсвечено холодным экранным светом, взгляд медленно скользил по строкам невидимого мне текста. Я знала, что завтра понедельник и что у Апреля семинар с самого утра, что на его занятие по психологии лидерства записалось какое-то рекордное количество участников – чуть ли не весь наш холдинг. Но это никак не нервировало моего Малдера: он был спокоен и уверен в себе. Я не понимала, как он делает это. Как не боится – все же боятся. Проиграть, быть уволенными, того, что их разлюбят и бросят, того, что разлюбят они. В конце концов, вся эта буря в моей крови, это цунами, которое я испытываю каждый раз, когда просто смотрю на это спокойное лицо, когда провожу ладонью по шершавой щеке, – вся эта биохимия вне моего контроля, я буквально ничего не могу с собой поделать. Мои гормоны, мое подсознание, вся я в целом, как личность и как биологический организм, на клеточном уровне хотела его. И от этого ощущения полной своей беспомощности хотелось визжать. А Игорь Вячеславович – мой Апрель – спокойно готовился к семинару. Это было, пожалуй, самым большим его преимуществом. Я хотела бы спросить Игоря об этом, но вместо этого молча сидела и смотрела на него. Штиль.


Утром мы поехали на работу на его вишневом «Опеле» – вместе в первый раз. Мы жили вместе, работали на одну и ту же корпорацию, геенну огненную, нефтяную, и охранник, дородный мужчина, которого я звала Джонни, так как его реальное имя было Сережа, многозначительно ухмыльнулся, заметив меня на пассажирском сиденье.

– Значит, не соврали? Переехали? Прямо взаправду? – спросил меня Джонни, специально покинув для этого будку охраны. – Фаина, а как же принципы? Феминистки всего мира рыдают.

– От счастья, что сплавили меня? – поинтересовалась я. – Ответь мне, Джонни, на два вопроса, только по возможности честно. Первый вопрос: с чего ты взял, что я хоть какое-то отношение имею к феминисткам?

– Ну… ты ж всегда одна, всегда в себе.

– Это делает меня замкнутым синим чулком, разве нет? – ответила я, краем глаза заметив, как откровенно наслаждается этим разговором мой новоявленный… кто, кстати? Бойфренд? Я уже давно решила, что это слово никак не применимо к Апрелю. Он не «бой», и уж точно не френд. То, что он делал со мной по ночам – друзья так не поступают… и славно. Муж? Нет-нет-нет, не стоит даже и начинать думать в этом направлении. Трудно предсказать, какое количество неврозов и разного беспокойства я себе обеспечу, если всерьез задумаюсь над своим будущим. Гражданский муж? Сожитель? Звучит как часть криминальной хроники. Слова, за которыми обязательно должны звучать другие, такие как «ножевое ранение», «домашнее насилие» и почему-то «настойка боярышника». В общем, статус не определен.

– Синим чулком? Ну да. А феминистки кто?

– Феминистки – это, в целом и скомканно, те, кто борется за права женщин работать. Я же всю жизнь боролась только за право поспать.

– Да? – опешил Джонни.

– В каком-то смысле я тебе по-доброму завидую. Я бы тоже хотела разгадывать кроссворды.

– Серьезно? – не сдержался и переспросил меня Игорь с соседнего сиденья.

– Я люблю шарады, – кивнула я. – А программировать надоело. Тем более что ничего ведь не дают довести до ума. Может быть, если бы я работала в «Майкрософт», тогда…

– А второй-то вопрос, а? – вдруг вспомнил Джонни, заметив, что к проходной поворачивает следующая машина.

– Второй вопрос, Джонни: кто тебе донес, что я переехала? Машка Горобец? Кто-то еще?

– Не могу сказать, – насупился Джонни.

– Конфиденциальная информация? – ухмыльнулся Малдер, проезжая внутрь, на территорию нашей «садомазонефтегазовой» богадельни, более известной в нашем скромном мире как «Муравейник».

– Людям свойственно ошибаться, ты знал об этом? Может, Игорь Вячеславович просто любезно согласился подвезти меня? Может, у меня нога болит после бадминтона?

– Так ты не переехала, что ли? – разочарованно протянул Джонни. Я только загадочно улыбнулась и проследила за ним победным взглядом. Джонни возвращался на свой пост, чтобы следить за потоками машин, людей с постоянными электронными пропусками, посетителей, которым нужно было оформить временные, и курьеров, доставлявших почту и море рекламы – этих нужно было гнать в три шеи. Утро – самая напряженная часть дня для охраны, ибо впустить кого-то куда хлопотнее, чем выпустить.

Все еще улыбаясь, я повернулась к Малдеру (статус не определен), чтобы еще разок возмутиться относительно того, как быстро разлетаются сплетни в «Муравейнике», но наткнулась на холодный, о-о-очень спокойный взгляд.

– Что? – тут же спросила я, испугавшись, что запоздалое осознание стоимости залитого кофе костюма все же накрыло Апреля.

– Ничего, – процедил он, отчего вызвал во мне еще большее беспокойство. Уже на клеточном уровне. Хоть я и не эксперт в человеческих взаимоотношениях, я больше по компьютерам, по циферкам и кодам разным, но если кто-то говорит мне, что «ничего не случилось», а сам смотрит таким взглядом, я сразу понимаю, что все очень даже «чего».

– Нет, ну правда, что такое?

– НИЧЕГО! – гаркнул Игорь. Я задумалась, и тут до меня вдруг дошло.

– Ты не хотел, чтобы нас видели вместе?! Я не подумала о Джонни. Надо было выйти еще на повороте, я бы прошла просто по пропуску, и все. Теперь, конечно, Джонни разнесет новость по всем корпусам. Вирусная рассылка.

– Слушай, а почему он Джонни, в самом деле? – спросил Игорь так зло, словно выяснял, куда я дела всю его зарплату. – Почему ты так его зовешь, ты ведь мне так и не рассказала?


И с этими словами он вышел из машины, хлопнув дверью так, словно хотел снести ее с петель. Игорь злился, но я не могла понять на что. Я посеменила за ним.


– Ну… в честь одной песни… Даже не знаю. Я не люблю имя Сережа.

– Мне пора, – пробормотал Игорь, словно вовсе не слушал меня. Он направился к дверям «Биг-Бена», корпуса, в котором работал. Его кабинет располагался на двадцать третьем этаже, и у него был умопомрачительный вид на город. У меня на двадцать шестом, в соседнем здании под «кодовым» названием «Поехавшая башня», не было ничего, кроме проводов и запыленного ковролина.

– Эй… пока! – неуверенно прокричала я вслед своему мужчине с неопределенным статусом, но он шел так быстро, что почти бежал, и вряд ли меня услышал. А я осталась стоять на месте, ошеломленная произошедшим на клеточном уровне. Непредсказуемость и независимость – не такие уж маленькие недостатки. Черт его знает, что у него в голове и что его разозлило! Я пошла в сторону «Башни», вместе со мной покорно, как на плаху, шли другие сотрудники холдинга. Менеджеры среднего звена, для которых праздник был окончен. Я настроилась на рабочий лад, прижала локти и почесала на работу, словно сваи заколачивала… когда Апрель вдруг развернулся и в три шага вернулся ко мне. Он взял меня за руку, развернул и посмотрел мне в глаза так серьезно, словно я была больна.

– Вот объясни, почему твои прогнозы всегда негативные? Ведь ты же умная женщина, училась в физтехе, со статистикой знакома не понаслышке, про котов мне все время говоришь, которые в коробках, но почему они у тебя всегда мертвые? Ни одного живого кота Шрёдингера! Ни единого!

– Я не понимаю, – растерялась я. – Коты Шрёдингера-то тут при чем?