Ной предпочел мне свою семью, и хотя после его выбора я чувствовала, будто он мне не доверял, но все же понимала, почему он так поступил. Почему не знал, что ему защищать: свою семью или наше доверие друг к другу.

Просить ли мне прощения за то, что оттолкнула его? Просить ли ему прощения за то, что хранил все в секрете? Просить ли нам обоим прощения за все? Если мы стоим на своем: я – на том, что в отношениях нужна честность, а он – на том, что правильно защищать личные дела семьи, делает ли это нас несовместимыми?

Я понятия не имела. Знала лишь, что скучаю по нему, как по ампутированной конечности. Мне дико хотелось ему написать.

Но что хорошего в том, что мы снова сойдемся? Он соврал мне. Сказал, что я слишком остро реагирую, хотя это было ожерелье моей бабушки и он знал. Но у нас ничего бы не вышло, так зачем пытаться? Как мне снова научиться ему доверять? Как отпустить, если это так больно? Даже если хочется, как все-таки это сделать?

К тому же он уезжал в колледж. Конечно, наши отношения не выдержат расстояния. Так, может, лучше полный разрыв? А если мы все-таки разрешим наши разногласия, если дадим отношениям второй шанс? Что потом? Тогда у нас будут отношения на расстоянии, и время и разлука в конечном итоге снова разобьют нам сердца.

Нет. Слишком много аргументов против возобновления отношений. Будет умнее не начинать заново. Может, поэтому бабушка избегала встреч с Эдвардом. Потому что знала, что если увидит его, то будет слишком тяжело снова не сблизиться. А тогда расставаться окажется еще труднее, а этим бы в любом случае все и закончилось.

Глава 27

12 июля, 1952

Рассказывала ли я тебе, как впервые увидела этот дом?

Некоторые люди утверждают, что я была слишком маленькой, чтобы помнить свой приезд. Но я помню. Помню и другие события – слишком печальные события, чтобы их пересказывать. Но мой приезд стал лучшим воспоминанием впервые за долгое время.

Меня держала за руку социальный работник. Она наверняка действовала из лучших побуждений, когда решила выбрать эту работу, но все, что я о ней помню, – это резкий акцент, квадратная челюсть и кроха терпения. С той минуты, как мы покинули город, она без остановки брюзжала на меня и по непонятной причине была убеждена, что я обязательно разрушу ее труды, сиганув с парома.

– Обычно семья живет в Нью-Йорке, – сообщила она. Но не летом. Они предложили, чтобы на пристани меня забрали няня и шофер, но социальный работник не могла отказаться от возможности лично увидеть «Золотые двери». Поэтому мы сели в машину и поехали через весь остров. Мимо тех деревьев, сморщившихся от соли и морского ветра, мимо португальских гортензий. Я уже побывала во стольких мирах – Нью-Йорк, Париж и дом. Впереди ждал еще один.

Перед глазами предстал дом. Знаешь, как это бывает: словно торжественное открытие медной мемориальной доски под звуки духового оркестра, играющего «Юпитер» Густава Холста. Никогда не видела чего-то настолько величественного и в то же время бесспорно американского. Эти люди планируют принять меня к себе? Да что у меня может быть с ними общего?

Дверь открыла женщина. Она присела на корточки и посмотрела мне в глаза.

– Привет, – поздоровалась она на немецком с ужасным акцентом. Это слово я понимала и на английском. Но она выучила эти фразы специально для меня, чтобы я чувствовала себя свободно. – Ты, наверное, Рут. Я Ева. Добро пожаловать домой.

Мама приехала на следующем же пароме.

– Ты не обязана была приезжать, – как только она спустилась на пристань, сказала я, но тут же крепко стиснула ее в объятиях и уже не отпускала. От мамы пахло шампунем и мылом – аромат дома и безопасности.

– Конечно, обязана. – Она положила ладонь мне на щеку, а второй рукой попыталась разгладить мои хмурые брови.

– Но ты не любишь переправляться по воде. – Мама никогда не путешествовала по воде – ни разу за всю мою жизнь. Она это ненавидит.

– Знаешь, я взрослый человек. Я могу сесть на паром.

– Но обычно ты так не делаешь. – У меня от смущения задрожал голос.

– Ох, милая. – Мама снова притянула меня к себе, и я вцепилась в нее, чувствуя, как меня трясет от слез. – Бедняжка.

– Он действительно мне нравился, – прошептала я, уткнувшись ей в грудь.

– Я знаю.

Мамин приезд смягчил непроходящую глубокую обиду. Мама лучше шоколада, лучше книг. Мы поехали в ее гостиницу, заказали пиццу и смотрели «Из 13 в 30».

Мама пробудет на Нантакете три дня, а потом мы вместе поедем домой. Я хотела показать ей остров – хотела похвастать Нантакетом. Утром я повела ее из магазинчика в кафе, а оттуда на пляж.

– Не верится, что ты провела тут целое лето, – сказала мама, пока мы шли босиком по пляжу и вода плескалась у наших ног. Мама шла ближе к берегу, чем я, и ее лишь задевали волны, тогда как меня окатывало водой.

– Разве не чудо? – Стоял необыкновенный день. Конец августа – лишь легкий намек на прохладу, напоминающую о скором наступлении осени. – Хорошо ведь, что я сюда приехала?

Она фыркнула и легонько меня толкнула.

– Хорошо, – настаивала я. – Но ты была против моего отъезда. Почему?

– О, солнышко. – Мама остановилась и пригладила мне волосы. – В начале лета ты была такой расстроенной. Я не хотела, чтобы ты была расстроенной вдали от меня, где я не смогу тебя обнять, когда тебе станет грустно. Ты все равно скоро уедешь учиться в колледж – я не хочу, чтобы ты меня покидала. Не хочу, чтобы тебе было больно. Не хочу не иметь возможности тебя защитить.

– О. – Я почувствовала себя маленькой пристыженной девочкой. – Не нужно за меня волноваться.

– Конечно, нужно. Я твоя мать. Я всегда буду за тебя волноваться.

Я быстро и спонтанно обняла маму.

– Я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю.

Днем я отвела ее в «Проуз Гарден» и познакомила с Мэгги и Лиз. Потом пошли за мороженым с Джейн, и мы поведали маме отредактированную версию лучших летних мгновений. Без Ноя, разумеется.

Мама не допытывалась о парнях до ужина. Мы пришли в один из буржуйских ресторанчиков, на который я глазела целое лето. Со столиков на террасе открывался вид на океан. Зонтики заслоняли от солнца, а перила были увиты цветами.

– Почему вы расстались? – спросила мама. – Ты казалась такой счастливой.

Я намазывала маслом булочку из пшеничного теста.

– Все очень сложно.

– Хочешь об этом поговорить?

Ее грустные, полные надежды глаза вынудили меня рассказать о случившемся.

– Все лето он знал, что ожерелье у его бабушки. И он не сказал мне… что?

Мама с ужасом смотрела на меня.

– Ты порвала с ним из-за ожерелья?

– Нет! Не из-за ожерелья. Это не все – он мне не рассказал. Он соврал.

– Он соврал или просто не касался этой темы?

– Мам, это одно и то же!

Она стала резать своего лосося.

– Солнышко, думаю, обидно заканчивать что-то настолько важное из-за ожерелья.

– Мам!

– Он тоже захотел расстаться?

Я в бешенстве уставилась на нее.

– Ты должна быть на моей стороне.

– Так и есть! Конечно, я на твоей стороне. Но он так тебе нравился.

– Это неважно. Я прагматик. Он уезжает учиться.

– Не будь прагматиком! Когда это я научила тебя быть прагматиком?

– Эм, вообще-то мне можно учиться только в государственном колледже или там, где я получу полную стипендию, потому что ты не разрешаешь мне погрязнуть в студенческих займах за учебу.

– Ладно, да, но…

– Прагматик! – повысила я голос.

Мама внимательно на меня посмотрела, а потом подняла руки.

Хорошо.

– Хорошо, мы можем сменить тему?

– Конечно.

Безусловно, на самом деле все вышло наоборот. Через несколько часов, когда мы вернулись в ее номер и смотрели телевизор, мама снова подняла эту тему.

– Может, поговорим, почему эту ожерелье так для тебя важно?

– Что ты хочешь сказать?

– Я не понимаю, почему ты стала им так одержима. Почему тебя так волнуют материальные вещи? Это я виновата? Как? Это не мои моральные ценности.

– Господи, мам, дело не в материальных вещах! Это ожерелье… оно принадлежало бабушке.

– Но это всего лишь вещь.

– Она важна! Бабушке оно было дорого! Почему я не могу волноваться из-за него?

– Конечно, можешь. Но ты так из-за него беспокоишься, что я волнуюсь, вдруг тебе будет больно. Ты с головой бросилась в это дело, а в конечном счете только расстроилась. Может, пусть лучше все идет своим чередом, чем зацикливаться на ожерелье? Почему из-за него ты разрушила отношения?

– Дело принципа. Потому что он соврал. Потому что…

Потому что я была чертовски гордой?

Потому что Ной не боролся за меня, хотя всегда доказывал, что будет сражаться за то, что ему дорого?

Я покачала головой, пытаясь выкинуть из нее мысли о Ное.

– Я хотела этого, мам. Хотела узнать бабушкино прошлое. Да, мне немного обидно, но оно того стоило. Жаль, что ты этого не понимаешь. – Я чувствовала, как подступают слезы. – Хотела бы я, чтобы ты гордилась тем, что твоя дочь все узнала, а не думала, что я все испортила. Я узнала, откуда бабушка родом! Узнала, кем были ее родители, и получила записи о них. Узнала о детстве бабушки. Узнала о семейной реликвии из Германии.

– Я горжусь тобой!

– Правда? Потому что все лето ты спрашивала меня лишь о том, нравится ли мне Ной.

– Но, Эбби, это реальнее. В этом будущее. История бабушки – это прошлое.

В ушах зазвенело от ее слов.

Я сглотнула.

– Ну а меня волнует прошлое. Я хотела о нем узнать, – сказала я, стиснув зубы. – К тому же теперь это тоже прошлое. Поэтому, может, сменим тему? Не хочу обсуждать Ноя.

Мама внимательно на меня посмотрела.

– Хорошо, милая.

Беспокойство в ее голосе успешно погасило мой гнев.

Она выдавила улыбку.

– Тогда хочешь показать мне это ожерелье?