Лейла замешкалась на перекрестке и чуть было не попала под колеса телеги, запряженной буйволами. Носильщики воды и бродячие торговцы звонили в колокольчики, пробивая себе проход сквозь толпу. Грузчики в вышитой одежде несли на плечах тяжелые ящики и гортанными криками разгоняли прохожих. От суматохи и шума у женщины голова шла кругом. Но в этом людском муравейнике у каждого была своя задача и направление. У каждого, но не у Лейлы. Обычно если супруга Селим-бея и покидала дом, то в коляске с подругами или с семьей. И не она решала, куда отправиться. Сегодня же ей нужно было отыскать хаммам, который регулярно посещала свекровь и куда обычно брала Ахмета. Сын прекрасно помнил дальние походы с бабушкой. Однако в хаммаме мальчика никто не видел.

Тогда Лейла подумала о прогулках сына с отцом. В хорошую погоду Селим любил прогуливаться по побережью Мраморного моря мимо византийских крепостных стен. Иногда он останавливался покурить наргиле в одном из кафе. Ахмет послушно ждал, пока отец обсудит последние новости. Он очень гордился тем, что вел себя как мужчина. Рядом с кафе была кондитерская. Лейла часто просила Селима не баловать сына сладким. Женщина расспросила сторожа хаммама, и мужчина указал ей место неподалеку, которое она, возможно, искала. Утренний туман уносился ветром и рассеивался, открывая лоскутки голубого неба. Решительным шагом молодая женщина направилась в указанную сторону, свернула направо, еще раз направо, спускаясь вниз по холму. Из-за своей черной вуали она нечетко видела дорогу и подворачивала ноги на выложенных булыжником улочках, где повсюду были ямы и выбоины. Ее дыхание стало таким частым, что, казалось, она сейчас задохнется. Вскоре она поняла, что заблудилась. Лейла остановилась, затем двинулась в обратном направлении. Источенные червями деревянные дома с нависающими крышами словно налезали друг на друга. С зарешеченных балконов какие-то женщины подсматривали за сбившейся с пути прохожей. Откуда ни возьмись появился нищий и протянул грязную настойчивую руку. Трепеща, Лейла подала монету.

Отчаяние тяжким грузом упало ей на плечи. Она не могла похвалиться настойчивостью. Она не была лишена ни смелости, ни хладнокровия, но была беспечна. Какая же она идиотка! Ей не стоило ввязываться в эту авантюру. Как будто она могла найти Ахмета в одиночку! Нужно было последовать совету Али Ага и ждать дома. Она понадеялась, что материнский инстинкт укажет дорогу, что ноги понесут ее по следам ребенка и он появится перед ней как по волшебству. Но это лабиринт. Горы тошнотворной грязи, и рыжий пес, который, свернувшись калачиком, наблюдает за ней и рычит.

Она оступилась на неровных ступенях, оцарапала руку о каменную стену, пытаясь удержаться на ногах. И вдруг, как часто бывает в этом своенравном городе, между двумя зданиями неожиданно блеснул проход, в котором виднелся Босфор и Азийский берег. Ошеломленная Лейла видела море, скрытое плотной массой военных кораблей. Пушки на длинных серых корпусах были направлены на жилые дома. Неподвижные, неприступные, они блокировали проход пароходам и каикам[7], курсировавшим в проливе с одного берега на другой. Лейла раздраженно откинула вуаль. Это был не сон: пять десятков бронированных судов с развевающимися флагами стояли на якоре у города.

У подножия лестницы собралась небольшая толпа. Лейла пробилась в первые ряды. Над головами удрученных и молчаливых прохожих кричали чайки. Справа от нее старик в поношенном сюртуке с застывшим на лице удивлением наблюдал за проливом.

— До сегодняшнего дня за всю историю город сдавали только два раза, — объявил он приглушенным голосом. — В 1204-м, когда латиняне залили кровью и огнем Византий, и в 1453-м, когда Мехмед Завоеватель захватил Константинополь, к нашей общей славе. И теперь посмотрите-ка на это! Стыд и несчастье падут на нас и наших детей…

Люди инстинктивно сжались плечом к плечу, придавая себе немного смелости. Их лица были искажены болью и отвращением.

— Кажется, в Пера[8] развевается греческий флаг, — пробормотала женщина с закрытым лицом.

— Если все так и оставить, то эти проклятые румы[9] будут танцевать на наших трупах! — презрительно выпалил какой-то юноша.

Лейла часто наблюдала, как по Босфору в сторону Черного моря идут парусные суда. Летом с террасы своего йали[10] она смотрела, как величественные корабли спокойно проплывают мимо, и ей казалось — протяни руку и можно их погладить. Но эта ощетинившаяся оружием масса, готовая пролить поток огня и крови, внушала страх.

— Они ненавидят нас, — в отчаянии произнесла женщина с закрытым лицом. — Они будут издеваться, зверствовать. И некому нас защитить.

— А как же Его Величество? — возмутился учитель в зеленом тюрбане, который преподавал Коран в соседней мечети.

— А что вы хотите, чтобы он сделал? Он связан по рукам и ногам, — настаивал на своем юноша. — От него нечего ожидать, это уж точно.

— Прошу прощения, вы случайно не видели маленького мальчика, он был совсем один? — спросила Лейла, говоря в сторону. — Сегодня утром мой сын исчез. Думаю, он тоже хотел посмотреть на флот. Он вот такого роста, — сказала она, показывая рукой, — у него темные волосы и светлые глаза.

Старик в сюртуке повернулся к ней. У него были голубые глаза потомков смешения османов с кавказскими племенами. Кажется, он проникся беспокойством молодой матери.

— Он часто сюда приходил?

— Не знаю… Знаю только, что он иногда сопровождал отца в кафе, которое рядом с кондитерской. Но не уверена…

Поддавшись эмоциям, она чуть не рыдала.

— Да у вас кровь! — воскликнул мужчина, увидев ее исцарапанную руку.

Он приказал Лейле сесть на табурет у кафе, попросил хозяина принести воды и мыла. Он сам, очень заботливо, обработал рану.

— Кажется, у меня есть идея насчет вашего сына, — наконец произнес он, убедившись, что рана чистая.

Она согласилась последовать за ним и удивлялась, как свободно смогла разговаривать с незнакомым человеком. Она набросила на лицо вуаль, чтобы никого не шокировать, хотя уже около десяти лет после революции Младотурков и последующих за ней войн строгие правила, определяющие поведение женщин, были смягчены.

Они пересекли заброшенное кладбище с древними покосившимися мраморными могилами, забытыми в веках и едва видимыми под сенью кипарисов и прочей растительности. Вошли на новое кладбище, часть ежедневной жизни стамбульцев, как бедных, так и богатых. Сюда приходили семьями или с друзьями пообщаться с умершими, прогуляться или устроить пикник, а дети чувствовали себя здесь как дома. Незнакомец указал на столетний платан в глубине сада, на краю балюстрады, нависающей над Босфором. Мужчина окликнул двух ребят, оседлавших ветку, спросил, не видели ли они маленького Ахмета. Над Лейлой склонились веселые, перепачканные пылью лица мальчишек. Старик бросил им монету, и один из ребят поймал ее на лету. Белоснежная улыбка озарила его замурзанное лицо.

— Когда я был ребенком, тоже приходил сюда посчитать корабли, — признался старик, извиняясь за то, что зря привел сюда женщину. — Не волнуйтесь, ваш малыш Ахмет познает жизнь, а жизни не стоит бояться.

Он в последний раз повернулся к иностранным кораблям.

— Не сомневайтесь, это тоже пройдет, — заверил он.

Но Лейла не могла успокоиться. Она упрекала себя за то, что поддалась смутной надежде и пустилась в напрасные поиски. Оставалось лишь вернуться домой и предупредить Селима, который наверняка будет в ярости. По спине пробежала дрожь. Спокойный Селим относился к тем людям, которых стоит опасаться в моменты редкого, но холодного гнева.

Глава 2

На переднем дворе дворца Йылдыз, заполненного автомобилями и упряжками, царила неразбериха. Чьи-то раздраженные голоса выкрикивали противоречивые приказы, которые добавляли путаницу к общей суматохе. Обычно невозмутимый дворцовый персонал сейчас пребывал в чрезмерном оживлении, что, по мнению Селим-бея, было крайне неуместно. Молодой секретарь султана был в ужасном расположении духа. Ему действовала на нервы атмосфера недоверия и подозрительности, царившая среди придворных. Прошло всего четыре месяца с тех пор, как наследный принц Вахидеддин сменил на престоле своего брата и стал называться Его Императорское Величество Мехмед VI, но перспективы были далеко не радужные. «Конец правления — отличный для меня шанс», — с горечью думал Селим. За безмятежной улыбкой секретарь скрывал немалые амбиции; с непринужденным видом он строил планы и оттачивал методы их достижения, привнося в свою жизнь искру, которой давно не хватало. Принц, которому он служил в течение трех лет, наконец занял престол, и этот шанс, к сожалению, ускользал от Селима…

Советник вызвал его на рассвете, чтобы подвести итог по ситуации, которая оказалась еще более провальной, чем предполагалось. Мужчины беседовали в кабинете, стены которого были покрыты бело-золотыми деревянными панелями, декорированными выцветшей тканью. Полки украшала припавшая пылью фарфоровая посуда. Осенняя влага уже въелась в стены. Угля крайне не хватало, надвигалась суровая зима. Ливрейные лакеи подавали кофе и сигареты. Селим стоял спиной к окну, дабы не портить и без того мрачное настроение. Лучше не смотреть в сторону Босфора, вид пролива был испорчен бронированными кораблями, пушки которых направлены на императорский дворец. Горько признавать, но это было абсолютное унижение: безусловная капитуляция ставила Империю на колени, ее земли кровоточили после жестокого разгрома у Сарыкамыша в начале войны. Народ, казалось, был подавлен, но в правительственных коридорах у каждого была только одна мысль: спасти свою шкуру. Что касается Его Величества, то он хотел спасти трон, и капитуляция на этой неделе императоров Германии и Австрии предполагала начало зловещей игры в домино.

Селим стерпел плохие новости. Завоеватели делили между собой Стамбул. Итальянцам отходил Ускюдар на Атлантическом побережье, англичанам — французский квартал Пера и Галата, французам — старая часть Стамбула. Греки обоснуются на Фенере, где царит настоящая радость с тех пор, как их крейсер «Авероф» стал на якорь перед дворцом Долмабахче. Но самое худшее было впереди: в переполненном беженцами и опустошенном пожарами городе нужно поселить военных и чиновников стран союзников, что означает реквизицию частной собственности. Узнав, что его конак будет отдан в распоряжение некоему французскому офицеру, Селим побледнел. Он сразу же подумал о матери. Сомнительно, что она любезно подчинится приказаниям оккупантов.